В настоящей работе описывается прецедентное право Европейского суда по правам человека, когда Суд применял статью 10 («Свобода выражения мнения») Европейской Конвенции по правам человека1 (в дальнейшем — «Конвенция») по широкому кругу вопросов права в сфере СМИ, которые возникали в сорока одном государстве, подписавшем вышеуказанную Конвенцию. Авторы видят свою задачу не в том, чтобы провести всеобъемлющее исследование обширного прецедентного права Суда по разным аспектам статьи 10 или описать процедурные аспекты юридической практики Суда, а в том, чтобы изложить подход Суда в его связи с практическими вопросами, возникающими на стыке между применением законодательства о СМИ и поведением средств массовой информации.

В первых двух предложениях статьи 10(1) сформулированы основные гарантии и меры защиты права на выражение мнения. Однако, как показывает статья 10(2), эти права не являются абсолютными. Конвенция исходит из той предпосылки, что осуществление прав по статье 10(1) может войти в противоречие с другими коллективными или индивидуальными интересами, которые выражены либо в форме фундаментальных прав, гарантированных согласно иным положениям Конвенции, либо в форме законных прав, признанных в договаривающихся государствах.2 Так, в статье 10(2) изложено положение, что при выполнении условий статьи 10(2) осуществление прав по статье 10(1) может быть сопряжено с государственным «вмешательством». Кроме того, хотя третье предложение статьи 10(1) допускает весьма неоднозначное толкование на этот счет, ЕСПЧ постановил, что лицензирование вещательной деятельности также может удовлетворять важнейшим требованиям статьи 10(2), хотя такого рода лицензирование не обязательно должно быть обусловлено перечисленными в статье 10(2) соображениями.3

Поэтому структура статьи 10 предполагает трехступенчатый анализ при принятии решений по жалобам, основывающимся на отстаивании прав по статье 10. Во-первых, был ли истец вовлечен в деятельность, составляющую «выражение мнения» согласно статье 10(1) ? В случае положительного ответа нужно ответить на второй вопрос: было ли рассматриваемое действие государства «вмешательством» в осуществление прав по статье 10(1). Если ответ опять положительный, то на третьем этапе анализа вмешательство будет признано «нарушением»4 Конвенции, если только не выполнены условия статьи 10(2). Это означает, что для того, чтобы быть обоснованным, вмешательство должно: (1) быть предусмотренным законом; (2) преследовать один из «правомерных» интересов или одну из «правомерных» целей, перечисленных в статье 10(2);5 и (3) быть необходимым в демократическом обществе.

За текстом самой статьи лежит масса вопросов по ее объяснению, толкованию и применению. Эти задачи находятся в сфере ответственности Суда, а ранее за них отвечал прежний аналог ЕСПЧ в системе правоприменения Конвенции — Европейская Комиссия по правам человека (в дальнейшем — «Комиссия»). До прекращения своей деятельности 31 октября 1999 г.6 Комиссия составила сотни отчетов и тысячи решений по поводу приемлемости жалоб, и они вкупе с сотнями судебных решений Суда составляют обширный свод законов о правах человека.7 В настоящем исследовании мы сосредоточим свое внимание на решениях Суда.

В результате недавно проведенных реформ, призванных перестроить и модернизировать систему правоприменения Конвенции,8 ЕСПЧ теперь функционирует на постоянной основе. Между тем самой выдающейся особенностью системы правоприменения на всем протяжении действия Конвенции является право частных лиц обращаться с жалобами на государства-участники за имевшие, по их утверждению, место нарушения Конвенции.9

III.A. 1. Свобода выражения мнения и роль СМИ:10 основные опоры демократического общества

В 1976 г. ЕСПЧ в своей декларации, впоследствии неоднократно им повторяемой, впервые признал центральное положение свободы выражения мнения по отношению к основным ценностям и демократическому обществу.11 Недавно Суд отчетливо изложил это положение в своем решении по делу Нильсен и Йонсен против Норвегии:

«Свобода выражения мнения представляет собой одну из несущих опор демократического общества и одно из основополагающих условий его прогресса и самореализации каждого его члена. При соблюдении требований п. 2 статьи 10, свобода слова охватывает не только «информацию» или «идеи», которые встречаются благоприятно или рассматриваются как безобидные либо нейтральные, но также и такие, которые оскорбляют, шокируют или внушают беспокойство. Таковы требования плюрализма, толерантности и либерализма, без которых нет «демократического общества»».12

Особое значение имеет признание Судом той «важнейшей функции», которую СМИ — как печатные, так и электронные13 — выполняют в продвижении целей демократического общества:

«Одним из факторов особой значимости… является важнейшая роль, которую играет пресса в демократическом обществе. Хотя пресса и не должна преступать определенных границ, в частности, в отношении репутации и прав других лиц, а также необходимости не допускать раскрытия конфиденциальной информации, тем не менее, ее долг состоит в том, чтобы сообщать — любым способом, который не противоречит ее обязанностям и ответственности, — информацию и идеи по всем вопросам, представляющим общественный интерес. Кроме того, Суд отдает себе отчет в том, что журналистская свобода включает также возможность прибегнуть к некоторой степени преувеличения или даже провокации (…)».14

По мнению Суда, эта важнейшая роль характеризует не только права организаций СМИ и их представителей, но и право общественности получать информацию и идеи, распространяемые СМИ.15 В этом отношении Суд указал на то, что СМИ играют «жизненно необходимую роль сторожевого пса общества» в распространении информации, имеющей серьезное общественное значение — соображение в интересах демократического общества, тесно ограничивающее национальную свободу усмотрения.16 В дополнение к этому ЕСПЧ подчеркнул, что «свобода печати наделяет общество одним из самых совершенных инструментов, позволяющих узнать и составить представление об идеях и позициях политических лидеров».17

Выражение мнения. ЕСПЧ крайне редко указывал на какие-либо категории содержания или средства для его изготовления и распространения, которые полностью выпадали бы из сферы применения статьи 10(1).18 Например, Суд установил, что коммерческая реклама, включая даже публичные объявления адвокатов о своей практике, подпадает под сферу действия статьи 10 и потому требует применения расследования по статье 10(2), чтобы установить, означает ли государственный запрет такого выражения нарушение статьи 10.19 Кроме того, статья 10 защищает не только содержание самого выражения мнения, но и средства для его изготовления и распространения. Поэтому защите подлежат печатная и аудиовизуальная формы, а также устные высказывания.

Вмешательства. Ключевой вопрос — оценка Судом того, что представляет собой «вмешательство». При узком толковании этого понятия под него подпадает только прямое вмешательство государства с целью предотвращения распространения информации или идей, и государства-участники нередко утверждали, что вмешательством в свободу выражения мнения можно считать только те соответствующие действия, которые осуществляются до публикации.20 Однако для судебной практики ЕСПЧ, связанной со статьей 10, и для развития стандартов взаимоотношений между средствами массовой информации, государством и обществом ключевое значение имеет то, что ЕСПЧ признал неприемлемым это узкое определение вмешательства.21 Вместо этого определения Суд признал вмешательством не только предварительные ограничения,22 но и широкий круг других действий, предпринимаемых государственными властями с целью воздействия на свободу выражения мнения. Сюда входят, например, различные санкции в связи с содержанием сообщений, налагаемые после их публикации,23 а также требование, чтобы журналист раскрыл личность конфиденциального источника.24

«Даже взыскания, выносимые после публикации, могут оказать воздействие на публикацию информации, отличной от той, против которой они были направлены, вследствие своего «расхолаживающего эффекта» на лиц, ответственных за последующее производство других материалов. Перспектива того, что последующая издательская политика будет находиться под влиянием взыскания, вынесенного после публикации, усиливает подозрение, с которым Суд будет подходить к вмешательству в свободу выражения мнения».25

Такое широкое толкование понятий «выражение мнения» и «государственное вмешательство» отражает ту главенствующую в Суде точку зрения, что все действия органов государственной власти (законодательной, исполнительной и судебной), оказывающие практическое воздействие на деятельность СМИ, потенциально затрагивают вопросы свободы выражения мнения и поэтому должны рассматриваться с точки зрения права. Это означает, например, то, что наложение государством санкций гражданского или уголовного характера в целях защиты репутации частного лица от диффамационных высказываний должно оцениваться согласно статье 10 в свете его последствий для осуществления свободы выражения мнения.26 Это отнюдь не означает, что свобода выражения мнения будет всегда превалировать при столкновении с другими фундаментальными правами или общественными интересами — при таком подходе права свободной прессы становились бы абсолютными, тогда как на деле они таковыми не являются; скорее, это означает, что права свободной прессы следует принимать во внимание при решении вопроса о правомерности действий государства.

Как указывалось ранее и как отражено в статье 10(2) Конвенции, права, сформулированные в статье 10(1), не являются абсолютными. Однако Суд подчеркнул, что при принятии во внимание прав по статье 10(1) и «правомерных целей» по статье 10(2) он имеет дело не с выбором между двумя противоречащими друг другу принципами, а с одним принципом, имеющим целый ряд исключений — принципом свободы выражения мнения.27 Это означает, что ЕСПЧ не придает правомерным целям по статье 10(2) такого же веса по отношению к статье 10, который они имели бы, если бы статья 10 вошла в противоречие с другим гарантируемым Судом фундаментальным правом. Когда возникало столкновение противодействующих прав, ЕСПЧ выказывал меньше почтения по отношению к статье 10.28

Последствие этого подхода заключается в том, что Суд налагает на государство-участника бремя обоснования своего вмешательства, и что исключения требуют ограничительного толкования.29 Как недавно повторил Суд, обращаясь к статье 10: «Эта свобода сопряжена с исключениями, которые, однако, должны толковаться ограничительно, и потребность в любых ограничениях должна быть установлена с высокой степенью убедительности».30

a). Широкое толкование, даваемое понятию «выражение» по статье 10(1).31 Оно резко контрастирует с некоторыми аспектами юриспруденции Верховного Суда США, связанной с Первой поправкой, в которой отдельные категории, такие, например, как непристойность и заведомо ложные фактические утверждения, ставятся за рамки конституционной зоны защиты: другими словами, вмешательства в эти виды выражения мнения не затрагивают Первую поправку. В Европейском суде по правам человека не ставится вопрос о безусловном исключении каких-то категорий выражения мнения из сферы защиты статьи 10; напротив, в указанную сферу включаются практически все выражения мнения независимо от их содержания, и вопрос формулируется следующим образом: было ли вмешательство государства обоснованным согласно статье 10(2). Для ответа на этот вопрос ЕСПЧ полагается на процедуру уравновешивания, которая позволяет ему оценить законность ограничения на свободу выражения мнения.

b). Тенденция Суда к выстраиванию различных категорий содержания в «иерархию ценностей»,32 когда в центр защиты статьи 10 ставятся политические высказывания и обсуждение других общественно-значимых вопросов,33 а прочим категориям содержания, таким как художественные и коммерческие высказывания, уделяется меньший вес при уравновешивании их защиты по сравнению с вмешательствами по статье 10(2).

c). Наряду с широким толкованием понятия «выражение», ЕСПЧ почти всегда принимает предоставляемые государствами обоснования для вмешательства как проявление правомерных государственных целей. Такое нерасположение к категорическому исключению любых видов вмешательства как неправомерных даёт начало дальнейшему анализу вопроса о «необходимости» государственного вмешательства «в демократическом обществе». Отсутствие категоризации означает и то, что ЕСПЧ не станет прибегать к автоматическому исключению каких бы то ни было частных средств преследования правомерной цели. Так, например, ЕСПЧ не станет автоматически исключать возможность того, что по статье 10 в качестве вмешательства может действовать превентивное ограничение или законодательство об оскорблении личности.34

e). Наконец, в связи с тем, что его юриспруденция основывается на изучении большого количества фактов, Суд определил широкий диапазон переменных, не все из которых, однако, будут применяться в каждом деле. Поэтому временами юриспруденция Суда выглядит непоследовательной и фактически исключает возможность предсказать исход дел, находящихся на рассмотрении Суда, основываясь только на судебной практике ЕСПЧ. Вместо того чтобы сосредоточить внимание на исходе конкретных дел, в настоящем исследовании предпринята попытка установить принципы и факторы, к которым ЕСПЧ прибегает чаще всего. Это включает рассмотрение матрицы переменных, содержащей, например, такие параметры, как контекст, в котором было сделано рассматриваемое утверждение, и рассмотрение «дела в целом».35 Среди других более специфических соображений — тип выражения, средство его распространения, а также аудитория, которой оно было предназначено.

«Суд вновь повторяет, что норма не может считаться «законом» в смысле § 2 статьи 10, пока она не будет сформулирована с достаточной степенью точности, позволяющей гражданину сообразовывать с ней своё поведение; он должен иметь возможность, — пользуясь при необходимости советами — предвидеть, в разумной применительно к обстоятельствам степени, последствия, которые может повлечь за собой то или иное действие. Эти последствия не обязательно предвидеть с абсолютной определённостью: опыт показывает, что это недостижимо. Более того, хотя определённость весьма желательна, она может сопровождаться чертами окаменелости, тогда как право должно обладать способностью идти в ногу с меняющимися обстоятельствами. Соответственно, во многих законах неизбежно используются более или менее расплывчатые термины: их толкование и применение — задача практики (см., например, судебное решение по делу «Санди таймс» против Соединенного Королевства (№ 1) от 26 апреля 1979 г., Серия A, т. 30, стр. 31, § 49)».36

b). «Правомерная цель». Как указывалось ранее, ЕСПЧ практически всегда признает «правомерные цели», выдвигаемые государствами в обоснование оспариваемых ограничений по статье 10 о свободе выражения мнения; в самом деле, Суд ни разу не признал статью 10(2) неприменимой из-за отсутствия правомерной цели. Правомерные цели не ограничиваются целями, явно перечисленными в статье 10(2), в их число входят и те цели, которые Суд неявным образом признал находящимися внутри этих категорий. Например, в деле Касадо Кока против Испании, Суд истолковал выражение «права других лиц» в статье 10(2) в том смысле, что включил защиту прав общественности в целом и членов коллегии адвокатов в качестве основания для установления правомерной цели в вынесенном испанскими властями запрете на рекламу профессиональных услуг адвокатов.37

«Критерий «необходимости в демократическом обществе» требует от Суда установления того, было ли обжалуемое «вмешательство» обусловлено «настоятельной общественной потребностью», было ли оно соразмерным преследуемой правомерной цели, являются ли доводы, приведённые национальными властями в его оправдание, достаточными и соответствующими (см. судебное решение по делу «Санди таймс» против Соединённого Королевства (№ 1) от 26 апреля 1979 г., Серия A, т. 30, стр. 38, § 62). Национальным властям предоставлена определённая свобода усмотрения в оценке того, существует ли подобная «потребность» и какие меры необходимо принять в этой связи. Однако это усмотрение не является безграничным, а подлежит надзору со стороны Совета Европы в лице настоящего Суда, задача которого состоит в том, чтобы принимать окончательное решение о совместимости таких ограничений со свободой выражения мнения, защищаемой статьёй 10 Конвенции».38

В этом анализе есть три элемента: было ли вмешательство «необходимым»39 в смысле ответа на «настоятельную общественную потребность», было ли вмешательство соразмерно преследуемой правомерной цели, и были ли основания, выдвинутые национальными властями для обоснования вмешательства, соответствующими и достаточными.

Нередко ключевое значение при рассмотрении этих компонентов имеет объем свободы усмотрения, предоставляемой Судом государствам-участникам для определения необходимости и характера норм и практических мер, направленных на достижение общественных интересов. Выраженные в виде доктрины «свободы усмотрения», эти пределы пересмотра представляют собой попытку Суда уравновесить уважение к государственному суверенитету и национальным критериям с обязанностями Суда по надзору за содержащимися в Конвенции общеевропейскими критериями.40 Один комментатор недавно отметил, что ширина сферы усмотрения будет варьироваться в зависимости от некоторых ключевых критериев:

«Она будет уже там, где между государствами-участниками достигнут прочный консенсус по конкретному вопросу, шире — там, где такого консенсуса нет. Природа права может быть такой, что Суд может посчитать уместной более широкую или более узкую свободу усмотрения. Например, рассмотрению ограничений на свободу выражения мнения предоставляется более узкая свобода усмотрения, чем в случае вопросов, связанных с правами собственности. Третий фактор — цель, преследуемая рассматриваемым ограничением: например, когда целью является защита национальной безопасности, свобода усмотрения обычно бывает весьма широкой».41

Так, при рассмотрении компонента «необходимо в демократическом обществе», ЕСПЧ прежде всего исследует вопрос о наличии «настоятельной общественной потребности». Если цель такова, что по отношению к ней государство пользуется широкой свободой усмотрения, Суд не прибегает к подробному рассмотрению существенных аспектов настоятельной общественной потребности, а обращает внимание только на ее процедурные аспекты.42 Если свобода усмотрения является узкой, то можно ожидать, что ЕСПЧ проведет независимое рассмотрение «потребности»; это значит, что он изучит существенные аспекты (такие, как назначение прав, о которых идёт речь) и, только если вмешательство выдержит подобную тщательную проверку, Суд затем обратится к рассмотрению вопроса о соразмерности.43

Что же касается установления соразмерности, то здесь Суд в особенной степени употребляет широкий диапазон переменных и факторов, и применяет также уникальные факты конкретного дела. Например, Суд изучает, было ли вынесенное государством взыскание соразмерным характеру нарушения его законов.44

Огромное значение в этой области права имеет признание Судом того положения, что применение государством-участником своего законодательства о диффамации и оскорблении личности является вмешательством в осуществление прав по статье 10. Другими словами, Суд не стал категорически исключать ложные заявления о факте или выражения мнения, признанные чрезмерно критическими,45 из сферы защиты статьи 10(1). Вместо этого, даже в тех случаях, когда предметом спора был не сам вопрос об ответственности, а исключительно вопрос о совместимости со статьей 10 средств судебной защиты от диффамации,46 ЕСПЧ неоднократно устанавливал «вмешательство» из-за того, что было затронуто осуществление прав по статье 10.

Особое значение имеет признание Судом того положения, что при разбирательстве исков о диффамации и оскорблении личности речь идет, в сущности, о статье 10, поскольку, по признанию Суда, такие дела могут иметь расхолаживающий эффект и отрицательные последствия для выполнения СМИ своей основной роли в демократическом обществе и для реализации права граждан на получение информации. В имеющем принципиальное значение деле Лингенс против Австрии,47 Суд рассматривал вопрос о том, какую угрозу может представлять самоцензура для права граждан на получение информации. По этому делу Австрия представила Суду аргументацию, что вынесенная после публикации санкция в виде денежного штрафа «сама по себе не служит препятствием» никому из журналистов свободно высказывать свое мнение. Суд, однако, пришел к заключению, что наложенное на автора наказание «тем не менее, было равносильным своего рода порицанию, которое, вероятно, могло отбить у него охоту заниматься подобной критикой в будущем»:

«В контексте политической дискуссии подобный приговор может, по всей видимости, отвратить журналистов от стремления внести вклад в публичное обсуждение проблем, затрагивающих жизнь общества. К тому же санкция, подобная этой, может помешать прессе выполнять свою задачу поставщика информации и «сторожевого пса» общества (…)».48

Это соображение представляет собой основное различие между подходом Суда и практикой многих национальных судебных систем. В деле Лингенс, австрийские суды высказывались о важности политических дискуссий в демократическом обществе, ссылаясь (в принятой Судом терминологии) на то, что политики должны проявлять большую степень терпимости к диффамации в контексте дискуссии по политическим вопросам, чем другие граждане. Однако при вынесении приговора австрийские суды приняли это соображение во внимание лишь в качестве смягчающего фактора,49 тогда как для Суда — вследствие угрозы самоцензуры — оно было определяющим фактором по самому вопросу об ответственности.50

a). Защита прав личности часто затрагивает выражения мнения, находящиеся в центре защиты статьи 10: политические высказывания и обсуждение общественно-значимых вопросов. В разбираемых им делах, связанных с правами личности, ЕСПЧ, хотя и не принимая этого автоматически, установил, что утверждения, о которых идет речь, подпадают под эту категорию содержания выражения мнения. Например, в деле Обершлик I журналист обвинил австрийского политика в разжигании расовой ненависти на том основании, что тот предложил выплачивать разные суммы семейных пособий австрийским матерям и женщинам-иммигранткам. Суд посчитал, что публикация «содействовала публичному обсуждению политического вопроса, представлявшего всеобщий интерес», и постановил, что осуждение журналиста австрийскими судами по обвинению в диффамации было нарушением статьи 10.51

Чрезвычайно важны последствия этого широкого подхода. Среди них то соображение, что Суд по таким делам будет предоставлять государствам-участникам очень узкую свободу усмотрения.52 Кроме того, широкое признание общественного характера многих сообщений и комментариев СМИ относительно государственных служащих приведёт к ограничению числа судебных дел, в которых можно будет утверждать, что либо рассматриваемые факты находятся в частной сфере и потому доказательство истинности высказывания не допускается в качестве судебной защиты, либо ответчик должен представить доказательства в поддержку оценочных суждений. С этим связан тот факт, что Суд последовательно придерживается того мнения, что государственные служащие с большей степенью терпимости, чем частные лица, должны относиться к критике, связанной с общественно-значимыми вопросами.53 Однако даже этот принцип следует пересмотреть в свете принятого Судом в 1999 г. решения не увеличивать широкую свободу усмотрения в деле о диффамации, где потерпевшие стороны были частными лицами, а печатное издание опубликовало ложные утверждения.54 Результат дела «Бладет Тромсо» заключается в том, что признание вопроса общественно-значимым само по себе имеет огромное значение для определения уровня тщательности, с которой его будет рассматривать Суд, невзирая на статус потерпевшей стороны и на наличие ложных заявлений о факте. Таким образом, налицо некоторое размывание различий между государственным служащим и частным лицом.

Суд также отклонил тот довод, что для определения общественной значимости вопросов должна существовать определенная шкала градаций. В деле Торгейрсон против Исландии, в котором обжалуемые газетные статьи обвиняли полицию в жестокости, Исландия выдвинула довод, что широкие рамки допустимой критики в политической дискуссии, признанные в делах Лингенс и Обершлик I, нельзя применять в той же мере при обсуждении других общественно-значимых вопросов. Причиной этого, по утверждению Исландии, было то, что статьи не были связаны с прямым или косвенным участием граждан в процессе принятия решений в демократическом обществе. Однако Суд отклонил этот подход, заявив, что в нём вводится ограничительное условие, которого нет в статье 10(2).55

b). ЕСПЧ придаёт особое значение статусу и действиям стороны, которую национальные суды признали потерпевшей от злоупотребления свободой выражения мнения. ЕСПЧ сосредоточился на статусе потерпевшей стороны в целях определения того уровня критики, которую это лицо должно переносить в соответствии со статьей 10. Суд последовательно утверждал, что политические деятели должны с большей степенью терпимости относиться к серьёзной критике, даже если она выражена в оскорбительной форме.56 В деле Лингенс ЕСПЧ постановил, что когда истцы по делам о диффамации являются политическими деятелями, требования защиты статьи 10(2) «необходимо взвешивать по отношению к интересам открытого обсуждения политических вопросов».57 Другими словами: в таких случаях у национальных властей меньше оснований для установления «необходимости». Суд развил это соображение в деле Обершлик I, указав:

«Пределы допустимой критики в отношении политического деятеля как такового шире, чем в отношении частного лица. Первый неизбежно и сознательно оставляет открытым для пристального анализа журналистов и общества в целом каждое свое слово и действие, а следовательно, должен проявлять и большую степень терпимости, особенно когда он сам делает публичные заявления, которые способны вызвать критику».58

В целях этого требования о терпимом отношении к критике ЕСПЧ в ряде судебных дел указывал на то, что служащие суда не относятся к «политическим деятелям». Заявив, что на журналистах лежит обязанность освещать и критиковать деятельность судебной системы, ЕСПЧ в двух делах не стал требовать от служащих судов той же степени терпимости к критике, что и от политиков.59 Однако в одном из последующих дел Суд установил, что наложение гражданских санкций за публикацию резко критических комментариев по поводу отдельных судебных служащих было нарушением статьи 10.60

Одно из последствий требования о терпимости к критике — то, что оно запускает в действие контекстуальный анализ Суда, при котором ЕСПЧ приступает к рассмотрению не только самих спорных заявлений, но и к изучению дела «в целом» с целью установления контекста, в котором были сделаны эти заявления. Так, в деле Лингенс, Суд констатировал: «Поскольку дело касалось г-на Крайского как политика, следует принять во внимание тот фон, на котором появились эти публикации».61 В деле Де Хаэс ЕСПЧ отметил:

В заключение, Суд считает, что с учетом серьёзности обстоятельств дела необходимость вмешательства в осуществление заявителями их свободы выражения мнения не была доказана, за исключением того, что касается утверждений относительно прошлого отца одного из судей (см. §45 выше)».62

В деле «Бладет Тромсо» ЕСПЧ распространил этот подход «дела в целом» и на частные потерпевшие стороны, учитывая, что рассматриваемые утверждения были частью дискуссии по общественно-значимым вопросам.63

Существенное значение для Суда могут иметь и действия потерпевшей стороны. Если она сделала провокационные заявления, которые вызвали рьяный отклик, то это тоже фактор в защиту прав ответчика по статье 10. Защита от обвинения в диффамации сильнее, если предполагаемое диффамационное утверждение было сделано в ответ на заявление, которое само по себе являлось провоцирующим.64

c). ЕСПЧ делает важное различие, часто определяющее исход конкретных дел, между утверждениями, которые являются утверждениями факта, и оценочными суждениями: только первые из них поддаются доказыванию.65 Важность различения между фактом и мнением кроется в его последствиях для распределения бремени доказывания. В большинстве правовых систем истинность утверждения является средством судебной защиты по иску о диффамации, а бремя установления истинности утверждения возлагается на ответчика.66 Однако по делам, возбужденным истцами — государственными служащими, ЕСПЧ последовательно решал, что наложение этого бремени на того, кто выражает мнение, представляет собой нарушение статьи 10.67

d). В ряде случаев ЕСПЧ указывал, что степень притязания ответчика на защиту по статье 10 будет уменьшена или вовсе сведена на нет, если журналист действовал «недобросовестно».68 ЕСПЧ использовал этот термин двумя различными способами. Во-первых, при рассмотрении дел, в которых утверждались какие-то факты, Суд занимался выяснением журналистских обязанностей по проверке фактов и предоставлению мишеням их критики возможности ответить в прессе на выдвинутые против них обвинения.69 Однако в других случаях Суд, по всей видимости, более интересовало намерение журналистов: стремились ли они информировать общественность, или же осуществляли личностные нападки на частное лицо? Так, касаясь исков по обвинению в диффамации, возбужденных частными лицами, Суд недавно указал:

«По причине «обязанностей и ответственности», неотъемлемо присущих осуществлению свободы выражения мнения, меры защиты, предоставляемые статьёй 10 журналистам в связи с освещением вопросов, представляющих всеобщий интерес, ограничены тем условием, что они действуют добросовестно для того, чтобы представлять точную и достоверную информацию в соответствии с этикой журнализма (…)».70

e). Возмещения ущерба по гражданским искам о диффамации. В деле Толстой-Милославский против Соединенного Королевства71 ЕСПЧ исследовал некоторые вопросы, возникшие в связи с присуждением английскими присяжными значительной суммы возмещения ущерба (1,5 миллиона английских фунтов стерлингов) в гражданском деле о диффамации. Прежде всего, Суд установил, что назначение денежной компенсации ущерба было равносильно «вмешательству». Далее, он отклонил довод истца, что возмещение ущерба в таких обстоятельствах не было «предусмотрено законом», указав, что данное условие статьи 10(2) нельзя толковать в том смысле, что ответчик по делу о диффамации должен быть в состоянии предсказать размер денежной компенсации, которая, скорее всего, будет ему присуждена, с какой-либо степенью определенности.72 Суд, однако, постановил, что сумма денежной компенсации может иметь отношение к критерию соразмерности, и установил нарушение статьи 10, так как того, как английские судьи руководили тогда деятельностью присяжных, было явно недостаточно для обеспечения того, что назначенная теми денежная компенсация «была бы обоснованно соразмерной нанесенному ущербу».73

(1) Хотя ЕСПЧ не выразил этого явно ни по одному из дел, относящихся к правам отдельной личности, можно ожидать, что он будет требовать от государств признания истинности утверждения в качестве средства судебной защиты по искам о диффамации. В деле Кастеллс против Испании автор журнальной статьи был признан виновным в оскорблении испанского правительства. Он пытался представить доказательства, демонстрирующие, что его статья не имела целью нанесение оскорбления, поскольку была основана на фактах, которые были истинными и хорошо известными; однако испанский Верховный суд объявил такое доказательство неприемлемым на том основании, что достоверность фактов как средство защиты не может использоваться в связи с нанесением оскорблений одному из высших государственных учреждений. ЕСПЧ установил нарушение статьи 10, указав, что неприемлемость достоверности фактов как средства защиты не является необходимым в демократическом обществе.74

(2) Оспариваемое утверждение не обязательно должно полностью соответствовать фактам. В своем недавнем решении по делу Далбан против Румынии ЕСПЧ указал: «В настоящем деле Суд, как и Комиссия, отмечает, что нет доказательств того, что данное в статьях описание событий было полностью неверным и имело целью разжигание диффамационной кампании против G.S. и сенатора R.T.».75

(3) Судебная практика ЕСПЧ наводит на мысль, что Суд склонен рассматривать строгую ответственность за ложные утверждения факта несовместимой со статьей 10, по крайней мере, в случаях, когда будет признано, что ответчик действовал добросовестно. В деле «Бладет Тромсо», Суд применил принцип ответственности на основании виновности, хотя потерпевшими сторонами были частные лица, и установил, что при данных обстоятельствах возложение Норвегией ответственности за ложные факты было нарушением статьи 10.76 В частности, Суд указал, что если новостное издание исполняет возложенное на него «общее обязательство» подвергать проверке фактические утверждения, которые являются дискредитирующими по отношению к частным лицам, то тем самым оно выполнит и другую свою обязанность — не публиковать ложную информацию.77 Что же касается критерия достаточности конкретных действий по проверке истинности фактов, ЕСПЧ пока не изложил его во всех подробностях. Трудно определить, является ли данный критерий объективным или субъективным, и, если он объективен, — что он собой представляет: профессиональный критерий, основанный на установлении того, что сделал бы «разумный журналист», или же общий критерий «разумного человека».

«Таким образом, нужно изучить вопрос о том, имелись ли в настоящем деле какие-либо особые основания, освобождающие газету от её обычной обязанности проверять фактические утверждения, которые являются дискредитирующими по отношению к частным лицам. По мнению Суда, это зависит, в частности, от характера и степени наличествующей диффамации, и от того, в какой мере газета могла на основе разумных соображений считать отчет [правительственного инспектора] достоверным в отношении утверждений, о которых идет речь. Последний вопрос должен быть установлен в свете ситуации, сложившейся в [газете] на рассматриваемое время (…), а не с помощью ретроспективной оценки прошедших событий на основании фактических обстоятельств, установленных Следственной комиссией по прошествии длительного времени (…)».78

С учётом фактических обстоятельств этого дела, ЕСПЧ оправдал газету по обвинению в публикации ложных утверждений диффамационного характера.79

(4) Мягкость наложенного на новостное издание наказания не служит сама по себе гарантией, что государству-участнику удастся доказать соразмерность этого наказания. ЕСПЧ сформулировал в качестве общего положения, что «характер и строгость наложенного наказания являются факторами, которые необходимо принимать во внимание при оценке соразмерности вмешательства».80 В деле «Бладет Тромсо», однако, компенсация была таковой, что ее посчитали очень мягкой сами журналисты: заявление суда о том, что материал, о котором идёт речь, ничтожен и не имеет юридической силы. Несмотря на снисходительность данного наказания, ЕСПЧ постановил, что действия Норвегии были несоразмерными.81

Ведущий принцип судебной практики ЕСПЧ по статье 10 — установление того, что действует в качестве привилегии для оценочных суждений, выраженных в контексте дискуссии по общественно-значимым вопросам.82 Избрав по этому вопросу подход, основанный на категоризации, что уже весьма нехарактерно для него, Суд постановил, что возложение на ответчика бремени доказывания в случае, когда спорное высказывание являлось оценочным суждением, представляет собой необоснованное вмешательство, поскольку истинность или ложность подобных высказываний нельзя доказать.83 В то же время следует отметить, что эта привилегия носит ограниченный характер: она недоступна, если говорящий действовал недобросовестно или критика признана «чрезмерной».84

Таким образом, в судебной практике ЕСПЧ исход дел может зависеть от того, что именно решит Суд по поводу рассматриваемого высказывания: было ли оно утверждением факта или же оценочным суждением. В этом отношении важно отметить, что в деятельности ЕСПЧ прослеживается явная тенденция к признанию оценочными суждениями самых разных критических утверждений и комментариев, в сущности, отвергая ту характеристику, которая была дана этим утверждениям национальными судами.85 Однако в одном деле Суд даже расширил широкую свободу усмотрения, предоставленную внутренним судам, поддержав их заключение, что некоторые из спорных высказываний подлежат доказыванию.86

Это — область, в которой судебная практика ЕСПЧ дает нам очень мало определённости. Хотя Суд распространил широкую защиту по статье 10 и на оценочные суждения, он в то же время не стал категорически исключать того, что государства-участники могут налагать взыскания за критические высказывания, которые будут признаны не усилиями по информированию общественности, а личностными нападками.87

Ключевой вопрос, который стоит перед Судом при рассмотрении дел, касающихся оскорбления личности — было ли утверждение, о котором идет речь, «чрезмерным» или нет. В деле Обершлик II, рассматривая дело «в целом», Суд постановил, что судебное преследование австрийскими властями ответчика-журналиста за употребление тем в отношении истца термина «идиот» было нарушением. В частности, Суд установил, что употребление этого слова не было чрезмерным в свете предыдущих провокационных заявлений со стороны истца.88 С другой стороны, в деле Прагер и Обершлик, хотя жалоба истца и была основана на положениях австрийского Уголовного кодекса о диффамации, Суд согласился с мнением австрийских судов, что отдельные утверждения выходят за рамки допустимой критики.89

Очевидно, что ЕСПЧ рассматривает конфиденциальность личной жизни в числе «других» прав, защищаемых статьей 10(2).90 Однако, может быть, частично из-за того, что ни по одному из дел Суд не пришел к заключению, что спорное утверждение затрагивает не общественно-значимые вопросы, а частные факты, он не уделил своего внимания непосредственно структуре прав на неприкосновенность частной жизни в связи с осуществлением свободы выражения мнения, защищённой по статье 10.

а). Суд ни разу не установил, что государства-участники не представили правомерных целей. Например, в вынесенном в 1997 г. решении Суд установил, что положение Военного устава Греции о противозаконности «оскорбления флага или вооруженных сил» преследует интерес защиты национальной безопасности и общественного порядка, поскольку задачи обеспечения обороноспособности государства требуют поддержания надлежащего уровня дисциплины в вооруженных силах.91 В деле Кастеллс Суд вынес решение, что вынесение наказание за статью, в которой содержалась резкая критика правительства, преследовало цель предотвращения беспорядков; однако Суд осмотрительно отметил, что данный вывод был сделан на основе конкретных обстоятельств, имевших место в Испании в 1979 г., в период значительных гражданских волнений.92

в). В то же время Суд постановил, что применение законоположений об антиправительственном пасквиле, по которым истинность утверждения недопустима в качестве средства судебной защиты против обвинения в оскорблении государственных служащих или учреждений, нарушает статью 10, поскольку оно не является необходимым в демократическом обществе. Подход Суда основан на принципе, что по отношению к правительству как учреждению рамки допустимой критики даже шире, чем по отношению к отдельным государственным служащим.93

Согласуясь с тем, как он применяет статью 10(2) в целом, при решении дел, в которых государства-участники настаивали на том, что предпринятые ими действия имели целью защиту «национальной безопасности, территориальной целостности и общественного порядка», ЕСПЧ сосредоточился на методологии уравновешивания и тщательного анализа большого числа фактов.94 В этом отношении, ЕСПЧ проверил на совместимость со статьей 10 обоих ограничений на публикацию или распространение, а также санкций, наложенных после публикации.95 В судебных делах 1991 г. о книге «Ловец шпионов»96 ЕСПЧ изучил вопрос использования судебных приказов о запрещении публикации. Английские суды издали судебные запреты с целью не допустить публикации в газетах выдержек из книги мемуаров отставного офицера Британской разведывательной службы. В книге содержались обвинения этой службы в незаконной деятельности. Судебные запреты оставались в силе, несмотря на то, что книга была уже опубликована в Соединенных Штатах. ЕСПЧ отказался сделать категорическое заявление о том, что предварительный, вынесенный до публикации приказ о запрете опубликования книги является нарушением статьи 10. Однако он отметил, что «предварительные ограничения» кроют в себе такую потенциальную опасность, что ЕСПЧ должен анализировать их с особой тщательностью. В делах «Ловец шпионов» Суд установил, что до опубликования книги в Соединенных Штатах власти действовали в пределах своей свободы усмотрения; однако после публикации книги необходимость в таких мерах исчезла и, следовательно, дальнейшее оставление судебных приказов в силе было нарушением статьи 10.

Аналогичная ситуация возникла в деле «Блаф!», в котором голландские власти приказали конфисковать и изъять из обращения опубликованный отчёт о деятельности голландской Службы внутренней безопасности. Как и в предыдущем случае, спорная информация уже стала достоянием общественности, и поэтому ЕСПЧ вынес решение, что предотвращение ее раскрытия не удовлетворяет требованию статьи 10(2) о «необходимости».97

Совокупность похожих вопросов возникает и в связи с вопросом о дисциплине и боевом духе в вооруженных силах страны. В деле Губи министр обороны Австрии отказался включить один из журналов в число распространяемых среди солдат вооруженных сил, так как в нем публиковались жалобы на условия воинской службы и призывы к читателям возбуждать уголовные дела против своих высших начальников. ЕСПЧ, однако, посчитал, что несмотря на свой полемический тон, публикация не переступила порога допустимости, поскольку она являла собой дискуссионный форум, к которому в вооруженных силах демократического государства следует относиться терпимо.98

Среди последних решений Суда немалое место занимают дела, в которых Суд оценивал баланс между свободой выражения мнения и правомерной целью предотвращения беспорядков или преступлений.99 Во многих из этих дел национальные судебные системы признали заявителей виновными в опубликовании или вещании утверждений, которые были истолкованы как подстрекательство к насилию и/или проявление ненависти. В качестве общего правила можно сказать, что по этим делам Суд обычно выносил решение о нарушении статьи 10, несмотря на то, что во многих выступлениях действительно содержались слова устрашения, кроме тех случаев, когда они представляли собой призывы к насилию.

В соответствии со своим общим подходом к делам, связанным со статьей 10 Конвенции, Суд, как правило, разбирал эти дела на основе изучения большого количества фактов, не исключая категорически из сферы применения статьи 10 высказывания, содержащие угрозу, и не считая неправомерной целью ограничения, налагаемые на подобные высказывания.100 Например, 8 июля 1999 г. Большая Палата Суда вынесла решения в отношении 13 жалоб против Турции, установив нарушения в одиннадцати из них. Все судебные дела касались уголовного преследования за распространение различных форм высказываний, которые турецкие власти посчитали подстрекательствами к насилию. В каждом из дел ЕСПЧ заключил, что осуждение было равносильно «вмешательству» в право заявителя на свободу выражения мнения, что вмешательство было «предусмотрено законом» и что оно преследовало законную цель согласно статье 10(2). Поэтому решающим в каждом из судебных дел был вопрос, являлось ли вмешательство необходимым в демократическом обществе. Вынося свои решения по этому вопросу, Суд подвергал тщательному анализу и словесные формулировки, содержащиеся в выступлениях, и контекст, в котором были сделаны выступления, и характер санкций, примененных к обвиняемым.

Дела Сейлан против Турции и Шюрек I наглядно иллюстрируют подход Суда и показывают, сколь большое значение он уделяет вопросу о том, можно ли истолковать публикацию как подстрекательство к насильственным действиям. В деле Сейлан заявитель написал статью под заголовком «Пришло время сказать свое слово рабочим — завтра будет слишком поздно», которая была опубликована в еженедельной газете. Он был осужден по статье 312 Уголовного кодекса Турции за подстрекательство к враждебности и ненависти по признаку этнического или регионального происхождения либо принадлежности к общественному классу, и приговорен к тюремному заключению сроком на 1 год и 8 месяцев и денежному штрафу. ЕСПЧ отметил, что никто не оспаривает, что осуждение заявителя вследствие опубликования им своей статьи было «вмешательством» согласно статье 10, и что такое вмешательство было предусмотрено законом. Что же касается вопроса о том, преследовало ли данное вмешательство правомерную цель, ЕСПЧ не стал автоматически соглашаться с тем, что представленные Турцией цели поддержания национальной безопасности, предотвращения беспорядков и сохранения территориальной целостности удовлетворяют требованиям статьи 10(2). Вместо этого Суд изучил обстановку, в которой состоялось осуждение, отметив «крайнюю неустойчивость ситуации с обеспечением безопасности в юго-восточной Турции», где сепаратистское движение обращалось к насилию, и на основе этих фактических обстоятельств решил, что обвинение заявителя преследовало цели, перечисленные в статье 10(2).101

По ключевому вопросу о необходимости в демократическом обществе ЕСПЧ отметил, что статья имела форму политического выступления. Суд не преминул повторить часто упоминаемые им принципы, что «статья 10(2) Конвенции почти не оставляет возможностей для ограничения свободы выражения мнения в сфере политических дискуссий или обсуждения вопросов, имеющих общественный интерес», и что «рамки допустимой критики шире в отношении правительства, чем в отношении к частным гражданам и даже политикам».102 В то же самое время, Суд отметил, что стиль статьи был «угрожающим», а критика действий турецких властей — «язвительной», и что власти, «в качестве гарантов общественного порядка», могут принять «меры, имеющие даже характер уголовного права, направленные на адекватное, но не чрезмерное реагирование на подобные высказывания».103

Ключевой вопрос, с которым столкнулся Суд — можно ли считать оспариваемые утверждения «разжиганием ненависти к частному лицу, государственному служащему или части населения». В случае положительного ответа власти пользуются широкой свободой усмотрения при оценке необходимости вмешательства в свободу выражения мнения.104 Однако, изучив фактические обстоятельства данного дела, ЕСПЧ пришел к заключению, что, несмотря на свой угрожающий характер, статья не призывала к применению насилия, а это — «фактор, который необходимо принять в рассмотрение».105 С учетом данного соображения Суд установил, что характер и строгость наложенных на заявителя взысканий привели к вмешательству, которое несоразмерно преследуемым целям и потому является нарушением статьи 10.106

В отличие от дела Сейлан, в деле Шюрек I107 Суд постановил, что осуждение турецкими властями владельца журнала за публикацию двух писем читателей не было нарушением статьи 10. Авторы писем в весьма сильных выражениях осуждали военные действия властей в юго-восточной Турции и обвиняли власти в жестоком подавлении курдского народа в его борьбе за независимость и свободу. В соответствии с турецким законом о предотвращении терроризма владелец издания был признан виновным в распространении пропагандистских высказываний против неделимости государства и приговорен к выплате денежного штрафа. Основанием для осуждения стало заключение турецкого суда о том, что в письмах содержались слова, нацеленные на разрушение территориальной целостности турецкого государства: так, районы юго-восточной Турции назывались в них независимым государством, а Курдская рабочая партия — национально-освободительным движением.

Оценивая вмешательство в этом деле, ЕСПЧ вначале сформулировал свое понимание «важнейшей роли» СМИ в «обеспечении должного функционирования политической демократии» и еще раз подчеркнул (как он сделал и в деле Сейлан), что статья 10(2) Конвенции почти не оставляет возможностей для ограничения свободы выражения мнения в сфере политических дискуссий или обсуждения вопросов, имеющих общественный интерес.108 В деле Шюрек I ключевым моментом для решения Суда о том, что действия Турции не были нарушением статьи 10, стала широкая свобода усмотрения, которую Суд предоставил властям после того, как он пришел к заключению, что в письмах содержались призывы к вражде и насилию. Отметив, что следует уделить особое внимание словам, использованным в письмах, и контексту, в котором они были опубликованы,109 а также приняв в расчет «проблемы, связанные с предотвращением терроризма», Суд указал:

Следует также отметить, что в письме, озаглавленном «Это наша ошибка», поименно указываются конкретные лица и возбуждается ненависть к ним, что ставит указанных лиц под угрозу физической расправы над ними. Исходя именно из этой точки зрения, Суд полагает, что представленные властями доводы в поддержку осуждения заявителя, особое значение в которых придаётся теме разрушения территориальной целостности государства, являются как соответствующими, так и достаточными для обоснования вмешательства государства в право заявителя на свободу выражения мнения Суд еще раз подчеркивает, что для обоснования государственного вмешательства не достаточно одного лишь факта, что «информация» или «идеи» оскорбляют, шокируют или внушают беспокойство. Предметом спора в настоящем деле, однако, являются вопросы разжигания ненависти и прославления насилия».110

Как и в деле Сейлан, при оценке соразмерности вмешательства ЕСПЧ принял во внимание характер и строгость наказания. В данном случае на заявителя был наложен только «весьма скромный штраф», размер которого был впоследствии уменьшен турецкими властями наполовину.111 Поэтому этот фактор, в сочетании с широкой свободой усмотрения, предоставленной в силу содержащихся в письмах призывов к разжиганию ненависти и насилия, привел Суд к заключению, что нарушение статьи 10 в данном деле место не имело.

Суд провел аналогичный анализ большого числа фактов и при вынесении решения о нарушении статьи 10 в деле Йерсилд против Дании.112 Данное дело было возбуждено по факту показа телевизионного интервью журналиста с тремя членами расистской группы, которые допускали оскорбительные и уничижительные замечания об иммигрантах и этнических группах в Дании. Журналист утверждал, что его осуждение и приговор за пособничество и подстрекательство к распространению расистских замечаний явились нарушением статьи 10. Датское правительство признало, что статья 10 применима к рассматриваемой программе, но настаивало на том, что ЕСПЧ не должен толковать статью 10 таким образом, который ограничивал бы или сводил на нет право на защиту от расовой дискриминации, гарантированное другими международными документами.113

Придя к заключению, что наказание, вынесенное журналисту национальным правительством, было несоразмерным правомерной цели предотвращения пропаганды расистских взглядов, ЕСПЧ в деле Йерсилд оценил манеру, в которой был подготовлен телевизионный сюжет, его содержание, контекст, в котором он вышел в эфир, и цели телевизионной программы. Важным в оценке Суда было то соображение, что сюжет, о котором идет речь, если рассматривать его целиком, объективно не способствовал пропаганде расистских взглядов и идей. Отличительной чертой этого дела было то, что заявитель не только не делал сам предосудительных заявлений, но и отстранился от высказываний интервьюируемых им лиц, а также дал отпор некоторым их расистским заявлениям. Эти «элементы противопоставления и ограниченные возможности краткого сюжета в рамках общей [телевизионной] программы» убедили Суд не уделять в своем анализе существенного внимания факту неспособности журналиста осудить в явной форме «аморальность, опасность и противозаконность распространения расовой ненависти или идей превосходства одной расы». Не был учтен в судебном решении по делу Йерсилд и фактор «свободы усмотрения», предоставленной национальному правительству.114

Судебные решения по делам Сейлан, Шюрек I и Йерсилд показывают, что при принятии решений по делам, в которых государства-участники в качестве правомерной цели указывают на предотвращение беспорядков или преступлений, в том числе касающихся разжигания ненависти, ЕСПЧ полагается в первую очередь на анализ большого числа фактов. Суд будет предоставлять широкую свободу резким высказываниям, особенно если они направлены не против частных лиц или групп населения, а против правительства, но будет отказывать им в такой свободе, если сочтет, что высказывания представляют собой призывы к насилию. В этом отношении следует отметить, что юриспруденция Суда не включает дальнейшего требования, согласно которому призыв к насилию должен составлять реальную и непосредственную опасность, что такое насилие случится на самом деле.115 Однако в одном из дел Суд среди оснований для установления факта нарушения статьи 10 указал на то обстоятельство, что рассматриваемые действия имели место примерно сорок лет назад.116

ЕСПЧ рассмотрел большое число дел, касающихся освещения и комментирования судебных процессов журналистами.117 В этих делах цель вмешательства по статье 10(2) заключается в «обеспечении авторитета и беспристрастности правосудия», хотя в ряде случаев целью государства-участника является также защита репутации отдельных судебных служащих.118 Суд рассматривает эти судебные дела как отражение сложных взаимоотношений между правами и обязанностями СМИ по информированию общественности о работе судебной системы и потребностью в поддержании общественного доверия к деятельности системы судебных органов и защите прав обвиняемых на справедливое судебное разбирательство.119 Эта точка зрения была наиболее наглядно изложена в деле Прагер и Обершлик:

Однако следует также учитывать особую роль, которую играет в обществе судейский корпус. В качестве гаранта правосудия, основополагающей ценности в правовом государстве, он должен пользоваться общественным доверием, если намерен и далее успешно выполнять свои обязанности. Поэтому может оказаться нужным защитить такое доверие от ничем не обоснованных нападок, особенно имея в виду то обстоятельство, что на судьях лежит долг сдержанности, не позволяющий им отвечать на критику».120

В результате признания им этих факторов, Суд решительно отказался устанавливать категорические правила, которые ограничивали бы публикацию информации и комментариев о судебных процессах, указав, что «суды не могут функционировать в вакууме» и что включение в статью 10(2) положения об обеспечении авторитета и беспристрастности правосудия «не дает государствам права ограничивать какие-либо формы общественного обсуждения вопросов, находящихся на рассмотрении судов».121 Предварительное и одновременное обсуждение в СМИ вопросов, касающихся судебных процессов, способствует их гласности и согласуется с требованием статьи 6(1) Конвенции о публичном разбирательстве дела.122

Что касается уголовного судопроизводства, то Суд пришел к заключению, что освещение дел в СМИ может затронуть другое защищенное Конвенцией право — гарантию на справедливое судебное разбирательство, сформулированную в статье 6(1). В деле Ворм ЕСПЧ продемонстрировал, что при определенных обстоятельствах эта гарантия может перевесить свободу выражения мнения.123

В другом деле ЕСПЧ признал несовместимым со статьей 10 наказание журналиста за раскрытие им информации о конфиденциальном судебном расследовании. ЕСПЧ установил, что вмешательство не было необходимым согласно статье 10(2), поскольку информация стала достоянием общественности еще до того, как журналист раскрыл её, и поскольку раскрытие не подвергало судебного следователя угрозе какого бы то ни было давления извне.124

В двух делах ЕСПЧ не установил нарушения статьи 10, так как пришел к заключению, что комментарий являлся скорее личностными нападками на конкретных судебных служащих, чем критикой системы отправления правосудия. В деле Барфод журналист был признан виновным в диффамации за то, что в газетной статье он заявил, что при голосовании по делу о налоговом правонарушении двое непрофессиональных судей выступали не как независимые и беспристрастные судьи, а в качестве государственных служащих местного правительства Восточной Гренландии. ЕСПЧ заключил, что статья представляет личностные нападки на непрофессиональных судей и может негативно сказаться на их общественной репутации.125 Аналогичные соображения были учтены в деле Прагер и Обершлик. В этом деле два журналиста были признаны австрийскими судами виновными в уголовно-наказуемой диффамации за публикацию газетной статьи с резкой критикой ряда конкретных судей. ЕСПЧ пришел к выводу, что рассматриваемые утверждения не только дискредитировали личную репутацию судей, но и угрожали подорвать доверие общества к честности судебной ветви власти в целом.126

Похожие вопросы были подняты и в деле Де Хаэс, где журналисты выступили с резкой критикой членов судебной системы. Однако в этом деле ЕСПЧ постановил, что наказание журналистов было необоснованным вмешательством вследствие высокого уровня общественного интереса к конкретному судебному процессу.127

При оценке вмешательства, направленного на защиту вопросов «личной сферы»,128 ЕСПЧ обычно применял более «почтительный» подход, чем в случае политических высказываний или обсуждения общественно-значимых вопросов, предоставляя государствам-участникам значительную свободу усмотрения.129 Одной из причин для большей степени уважения к национальным властям служит определение Суда, что в сфере нравственности и защиты религиозных убеждений от нападок «не существует общепринятой европейской концепции».130

Значительное внимание Суд уделил вопросу о том, составляет ли вмешательство с целью защиты религиозных убеждений граждан правомерную цель согласно статье 10(2). При том, что в статье 10(2) явно указана защита «нравственности», в статье нет аналогичного указания на тип интереса, защищаемого законами против богохульства. В двух делах, касающихся вмешательств в фильмы, которые были признаны оскорбительными для религиозных чувств верующих, ЕСПЧ постановил, что цель является правомерной и подпадает под рамки защиты «прав других лиц» по статье 10(2). В этой связи Суд указал на положения статьи 9 Конвенции о свободе вероисповедания.131

2. Защита нравственности, особенно когда цель её заключается в защите детей,132 а также защита религиозных чувств граждан являются правомерными целями согласно статье 10(2).

1. В соответствии со своим общим подходом ЕСПЧ считает «информацию коммерческого характера» выражением мнения, подпадающим под сферу защиты статьи 10.133 В этой связи Суд специально постановил, что статья 10(1) не исключает коммерческой рекламы, — т. е., информации, единственной задачей которой является «обольщение» потребителей в целях извлечения прибыли.134 Поэтому внутренние регулятивные меры рассматриваются Судом как вмешательства в осуществление прав по статье 10. В результате всего этого уменьшается потребность в точном определении рамок данной категории.

2. При оценке того, преследует ли вмешательство в коммерческие высказывания правомерную цель согласно статье 10(2), Суд широко истолковывает выражение «репутация или права других лиц», включая в него деловые интересы коммерческих организаций. Так, в деле «Маркт интерн» Суд постановил, что вынесенное немецкими судами распоряжение о запрете публикации утверждений, касающихся коммерческой политики фирмы по почтовой продаже косметики и способных нанести ущерб деятельности этой фирмы, было вмешательством, направленным на защиту прав и репутации других лиц.135 В деле Хертель против Швейцарии Суд также пришел к заключению, что вынесенное швейцарскими судами распоряжение о запрете публикации утверждений о том, что пища, приготовленная в микроволновых печах, представляет опасность для здоровья, преследовала цель защиты «прав» отдельных компаний, которые были членами торговой ассоциации, добивавшейся издания судебного запрета.136 Пожалуй, наиболее широко положение о «правах других лиц» было использовано в несколько ином контексте — при рассмотрении испанских правил, запрещающих адвокатам рекламировать свою профессиональную деятельность. Приводя с очевидным одобрением выдвинутый Испанией довод, что запрет на рекламу профессиональной деятельности служит, в частности, целям защиты «прав общественности и других членов коллегии адвокатов», Суд признал его правомерной целью.137

«Наложенный на заявителя запрет был направлен на то, чтобы защитить потребителей и поставщиков от распространения ложной и вводящей в заблуждение информации о характеристиках предлагаемых на рынке услуг и товаров. Таким образом, он был нацелен не только на защиту «прав других лиц», но и на «предотвращение [экономических] беспорядков».138

Хотя ЕСПЧ и не стал решительным образом отклонять эту точку зрения, в своем заключении о правомерности преследуемой цели он сослался только на защиту «прав других лиц».139 В деле «Маркт интерн» Германия первоначально указала в качестве предполагаемой правомерной цели «предотвращение беспорядков», но в дальнейшем не стала настаивать на этом доводе.140

Второе соображение: в целях юриспруденции по статье 10 подход Суда уступает более общему принципу, что «права других лиц» могут включать не только фундаментальные права, признаваемые в самом ЕСПЧ, но и законные права, установленные по внутреннему законодательству. Действительно, в случае рекламы адвокатской практики Суд, похоже, положился на расплывчато определённые «права» общественности, основывающиеся не на положительно выраженных нормах законодательства, а на общих соображениях государственной политики.141

3. ЕСПЧ предоставляет национальным властям широкую свободу усмотрения в делах, где выражение мнения лежит вне центральной области защиты, предоставляемой политическим высказываниям и обсуждению общественно-значимых вопросов. Именно здесь существенной может оказаться классификация высказывания как «информации коммерческого характера». Суд недавно указал, что определенная свобода усмотрения имеет «чрезвычайно важное значение в коммерческих вопросах, особенно в такой сложной и неустойчивой области, как недобросовестная конкуренция».142 Изложив сперва этот подход, Суд затем объяснил, что в противном случае ему пришлось бы «предпринять повторное рассмотрение фактов и всех обстоятельств каждого дела. Суд должен ограничить своё внимание рассмотрением вопроса, являются ли принятые на национальном уровне меры обоснованными и соразмерными в принципе».143

«Тем не менее, необходимо сократить рамки свободы усмотрения, когда предметом спора являются не чисто «коммерческие» высказывания данного лица, а его участие в обсуждении вопроса, представляющего общий интерес, например, положения дел в здравоохранении; в данном случае нельзя отрицать, что подобное обсуждение имело место. Оно касалось воздействия микроволновых печей на здоровье людей (в самом деле, единственной его темой были выводы, сделанные в исследовании г-на Хертелем и изложенные в номере 19 журнала «Франц Вебер», а не главная тема самого исследования). В этом отношении данное дело существенно отличается от цитированных выше дел «Маркт интерн» и Якубовски».144

Язык статьи 10(1) допускает двоякое толкование вопроса о том, включает ли свобода выражения мнения право на доступ общественности к правительственным документам, а также к протоколам и собственности правительственных учреждений. Суд неоднократно заявлял, что слова «право… получать информацию… без какого-либо вмешательства» включает в себя независимое право интересующейся аудитории читать или слушать информацию и идеи, распространяемые другими лицами,145 однако его высказывания о праве получать информацию непосредственно от государственных властей были не столь определенными.146 В недавнем решении Суд прямо отказался признать существование у властей положительной обязанности «собирать и распространять по собственному побуждению информацию» о загрязнении окружающей среды.147 Однако в этом деле не рассматривались обстоятельства, в которых правительству был сделан запрос на получение информации.

В двух делах Суд решил, что заявители не имеют права на доступ к данным на них, находящимся в распоряжении правительства; впрочем, эти решения были предусмотрительно ограничены рамками конкретных фактических обстоятельств дела.148 Кроме того, решение Суда по делу Гаскин было основано не на статье 10, а на статье 8 Конвенции (право на уважение частной и семейной жизни).149

В деле Гудвин против Соединенного Королевства150 ЕСПЧ столкнулся с вопросом, является ли судебный приказ журналисту раскрыть в судебном процессе источник конфиденциальной информации вмешательством в осуществление им своих прав согласно статье 10, и если так, то будет ли интерес по статье 10(1) иметь достаточный вес, чтобы уравновесить интерес в обеспечении надлежащего отправления правосудия. В деле Гудвин конфиденциальный источник предоставил журналисту подробную информацию из секретных отчётов одной коммерческой компании, указывающую на крайне неустойчивое финансовое положение последней. Принимая во внимание, что разглашение этой информации может нанести компании серьезный ущерб, английские суды вынесли решение, по которому ни журналист, ни его издание не вправе разглашать полученную информацию, а также потребовали от журналиста назвать источник конфиденциальной информации, который, как предполагалось, получил её незаконным путем.

В ходе пересмотра указанных решений английских судов ЕСПЧ постановил, что они нарушили статью 10. Ключевым в постановлении Суда стало признание того, что защита журналистского источника конфиденциальной информации подпадает под действие статьи 10(1), а судебный приказ о раскрытии такого источника представляет собой вмешательство.151 Рассмотрев фактические обстоятельства данного дела, Суд решил, что преследуемые раскрытием интересы не были достаточно вескими, чтобы их можно было считать необходимыми в демократическом обществе, отметив, что для принятия решения об ограничении конфиденциальности журналистских источников требуется самое тщательное изучение обстоятельств дела в суде.

ЕСПЧ делает различие между вещательными и печатными СМИ. При оценке Судом «обязанностей и ответственности» журналистов электронных СМИ большое значение имеет фактор «значительно более непосредственного и мощного воздействия» электронных СМИ.152 Суд учитывает и ту важную роль, которую журналисты электронных СМИ играют в достижении плюрализма, благодаря широкому распространению телевизионных и радиовещательных программ.153

В качестве противовеса, ЕСПЧ в то же самое время следит за налагаемыми на электронные СМИ естественными ограничениями. Например, в деле Йерсилд против Дании ЕСПЧ посчитал себя обязанным указать на ограниченное эфирное время, в течение которого телевизионный журналист мог должным образом квалифицировать расистские высказывания других лиц, сделанные во время телевизионного интервью, или дать им достойный отпор.154 ЕСПЧ последовательно придерживается той точки зрения, что статья 10 защищает не только содержание выражаемых идей и информации, но и форму их передачи.155 В контексте вещания ЕСПЧ выразил мнение, что «ни данному Суду, ни национальным судам не подобает подменять в этом вопросе своими собственными взглядами суждения прессы относительно того, к какой технике репортажа следует прибегать журналистам».156 Таким образом, освещение событий, основанное на телевизионных интервью с общепризнанными расистами, подпадает под защиту статьи 10, хотя расистские высказывания самих интервьюируемых лиц могут и не пользоваться такой же защитой.157 В деле Йерсилд Суд указал, что подобные репортажи новостей подлежат защите по статье 10:

«Репортажи, основанные на интервью, — неважно, отредактированных или нет, — представляют собой одно из важнейших средств, при помощи которых пресса может играть свою исключительно важную роль «сторожевого пса общества»… Наказание журналистов за содействие в распространении заявлений, сделанных другими лицами в ходе интервью, могло бы серьезно помешать прессе вносить свой вклад в обсуждение проблем, представляющих общественный интерес, если только речь не идет об особо серьезных ситуациях».158

«В современном обществе радио и телевидение представляют собой чрезвычайно мощные и влиятельные средства массовой информации. Их воздействие имеет более непосредственный характер, чем в случае печатных СМИ, а возможности вещателя по исправлению, уточнению, толкованию или комментированию какого-либо утверждения, сделанного по радио или телевидению, ограничены по сравнению с теми, которые имеются у журналистов печати. Кроме того, высказывания в прямом эфире несут в себя особую опасность передачи кодированных сообщений, — опасность, которую при осуществлении своих профессиональных суждений не могут контролировать даже добросовестные журналисты».159

«При рассмотрении «обязанностей и ответственности» журналиста важным фактором является потенциальное воздействие соответствующего средства информации; повсюду признается, что аудиовизуальные средства массовой информации часто обладают значительно более непосредственным и мощным воздействием, чем печать (см. Перселл и другие против Ирландии, решение Комиссии о приемлемости от 16 апреля 1991 г., жалоба № 15404/89, Decisions and Reports (DR) 70, стр. 262). Аудиовизуальные средства информации способны с помощью образов передавать смысл, который не в силах донести печатные средства информации».160

Судебная практика ЕСПЧ твердо стоит на том, что статья 10 применима не только к содержанию информации, но и к средствам ее передачи или приема. Отсюда следует, что «любое ограничение, налагаемое на средства, неизбежно является вмешательством в осуществление права получать и распространять информацию».161 Вследствие своих точных формулировок статья 10 предоставляет государствам широкую свободу усмотрения в деле лицензирования вещательных СМИ. Третье предложение статьи 10(1) гласит: «Настоящая статья не препятствует государствам осуществлять лицензирование радиовещательных, телевизионных или кинематографических предприятий». Впрочем, данное положение не имеет столь расширительного толкования, как можно было бы предположить исходя из текста этого предложения. Поскольку «вещание» упоминается в Конвенции именно в связи со свободой выражения мнения, то основополагающие принципы статьи 10 применимы с равной силой и к электронным СМИ.162 В той степени, в какой третье предложение статьи 10(1) равносильно исключению в отношении принципов, провозглашённых в первом и втором предложениях, оно имеет ограниченное действие.163 Это означает, что национальные власти не обладают ничем не ограниченной свободой усмотрения при выдаче или отказе в выдаче лицензий на радиовещательные или телевизионные станции. Что касается этого последнего пункта, ЕСПЧ не оставил никакой почвы для сомнений:

«Цель третьего предложения статьи 10 [пункта] 1 Конвенции заключается в том, чтобы дать ясно понять, что государствам при помощи системы лицензирования разрешается регулировать организацию вещания на своей территории, в особенности — его технические аспекты. Однако в нём вовсе не предусматривается, что меры по лицензированию не должны во всем остальном подлежать требованиям параграфа 2, поскольку это привело бы к результату, противоположному цели и назначению статьи 10 в целом».164

Кроме технических аспектов вещания, выдача или отказ в выдаче лицензии могут быть обусловлены такими соображениями, как характер и цели предполагаемой станции; ее потенциальная аудитория на национальном, региональном или местном уровне; права и потребности конкретной аудитории и обязанности, вытекающие из международных правовых документов.165 Тем не менее, во всех случаях любое государственное вмешательство в деятельность электронных СМИ, защищаемую согласно статье 10(1), должно оцениваться в свете других требований статьи 10(2). Принцип ограничения государственного вмешательства в сферу вещания был отчетливо сформулирован в деле «Информационсферайн Лентиа».166 В нём ЕСПЧ недвусмысленно отклонил мнение, что формулировка третьего предложения статьи 10(1) разрешает государственным властям глубоко вмешиваться в деятельность электронных СМИ или оставляет за государствами широкую свободу усмотрения при определении своей политики по отношению к вещательным СМИ и претворении ее в жизнь.

В результате технического прогресса, достигнутого за последние десятилетия, эти ограничения сегодня не могут быть оправданы соображениями количества имеющихся частот и каналов. Наконец, нельзя утверждать, что не существует других решений менее ограничительного характера; в качестве примера достаточно сослаться на практику некоторых стран, где либо выдаются лицензии на специально оговоренных условиях, содержание которых может изменяться, либо предусматриваются различные формы участия частных лиц в деятельности национальной вещательной корпорации».167

Похожий результат был достигнут и в деле «Радио АВС» против Австрии,168 в котором заявителю было отказано в выдаче разрешения на ретрансляцию вещательных программ по сети кабельного телевидения, также из-за австрийской монопольной системы. Как и в судебном решении по делу «Лентиа», Суд в деле «Радио АВС» вынес решение об имевшем место нарушении статьи 10 Конвенции. В то же время, ЕСПЧ одобрил «мировое соглашение» в деле «Телесистем Тироль Кабельтелевизьон» против Австрии,169 — деле, в котором заявителю было отказано в выдаче разрешения на ретрансляцию программ по его кабельной сети, вновь из-за австрийской монополии на вещание. После судебных решений по делам «Лентиа» и «Радио АВС» и соглашения в деле «Телесистем Тироль» маловероятно, что не противореча статье 10 какому-либо государству удастся убедить Суд в том, что полная национальная вещательная монополия является необходимой в демократическом обществе.

Второе предложение статьи 10(1) гарантирует право «получать и распространять информацию и идеи… независимо от государственных границ». С интеграцией Европейского Сообщества и ростом доступности новых передовых технологий трансграничные коммуникации играют в современных западных демократиях всё большую роль. Хотя Суду предстоит еще пролить свет на точное значение выражения «независимо от государственных границ», Европейская комиссия по правам человека указала, что «независимо от государственных границ» не «подразумевает какого-либо права на вмешательство в отношении действий государства, не подписавшего Конвенцию о правах человека, за которые договаривающееся государство не несет никакой ответственности. Оно предполагает только то, что договаривающееся государство при осуществлении своей юрисдикции само должно уважать это право».170

ЕСПЧ коснулся вопросов трансграничных коммуникаций в своих решениях по делам «Аутроник АГ» и «Гроппера Радио АГ» и другие против Швейцарии. В деле «Аутроник АГ» ЕСПЧ впервые признал, что приём телевизионных программ посредством спутниковой тарелки или антенны другого типа подпадает под сферу защиты статьи 10. Такая защита существует «безотносительно причины или цели, ради которой осуществляется это право».171 В деле «Гроппера» Суд констатировал, что как вещание программ по эфиру, так и кабельная их ретрансляция подпадают под защиту права на выражение мнения, закрепленного в статье 10(1), «вне зависимости от содержания передаваемых программ».172

В своем решении по делу «Гроппера» ЕСПЧ допустил, что действие статьи 10 распространяется и на передачу по кабелю рекламы и легкой музыки «вне зависимости от содержания передаваемых программ».173 Это малоподготовленное заявление подверглось резкой критике в особых мнениях ряда членов Суда, которые выразили мнение, что действие статьи 10 не распространяется ни на коммерческие операции, ни на простые развлечения.

«Ни правовой статус «Аутроник АГ» как компании с ограниченной ответственностью, ни тот факт, что её деятельность была коммерческой по своей природе, ни внутренний характер свободы выражения мнения не могут лишить компанию «Аутроник АГ» защиты статьи 10. Статья 10 применима к «каждому», т.е. как к физическим, так и к юридическим лицам. Более того, Суд в трёх случаях уже выносил решение, что она применима к корпоративным организациям, преследующим цель извлечения прибыли (см. судебное решение по делу «Санди таймс» от 26 апреля 1979 г., Серия A, т. 30, судебное решение по делу «Маркт интерн ферлаг ГмбХ» и Клаус Берман от 20 ноября 1989 г., Серия A, т. 165, и судебное решение по делу «Гроппера Радио АГ» и другие от 28 марта 1990 г., Серия A, т. 173)».174

Лингенс против Австрии.175 В этом деле, имеющем принципиальное значение для всей последующей практики Суда, журналист был осуждён по положениям Уголовного кодекса Австрии о диффамации за публикацию двух статей, в которых содержалась резкая критика в адрес австрийского канцлера. Австрийские суды постановили, что утверждения носили клеветнический характер, а журналист-ответчик не доказал их истинность; в результате, он был признан виновным в диффамации и приговорен к выплате денежного штрафа. ЕСПЧ установил нарушение статьи 10 (воспрепятствование выражению оценочных суждений, а также требование к ответчику доказать истинность сделанных им утверждений).

Барфод против Дании.176 В этом деле датский суд признал журналиста виновным в уголовно-наказуемой диффамации за написание статьи, в которой он критиковал двух из трёх судей, принимавших участие в вынесении решения по одному из дел, которые к тому же были непрофессиональными судьями. Суд, состоявший из трех членов, вынес решение в пользу местного органа государственной власти, и журналист обвинил указанных двух непрофессиональных судей в том, что при принятии решения они руководствовались неправомерными соображениями, поскольку сами они были служащими этого органа власти. ЕСПЧ не установил нарушения статьи 10 (личностные нападки, уважение к судебной системе).

Обершлик против Австрии (Обершлик I).177 Заявитель, австрийский журналист, был обвинен в диффамации по австрийскому Уголовному кодексу за опубликование жалобы по поводу совершения уголовного преступления, которую он и другие лица подали против австрийского политика. Истцы обвиняли политика в разжигании национальной розни и преступной деятельности по поручению Национал-социалистской партии на основании того, что он предложил увеличить на 50 % семейные пособия женщинам, имеющим австрийское гражданство, и, наоборот, уменьшить наполовину такое пособие женщинам-иммигранткам. Австрийские суды признали журналиста виновным, посчитав, что он не доказал правдивость содержащихся в статье критических выводов в отношении личности политика. Журналист был приговорен к выплате денежного штрафа; кроме того, суд обязал его возместить политику судебные издержки. ЕСПЧ установил нарушение статьи 10.

Торгейрсон против Исландии.178 В этом деле журналист написал две статьи о жестокости полиции, в которых призвал разработать и принять на вооружение более эффективные методы расследования обвинений против полиции. В статьях не было упомянуто конкретных полицейских, однако исландские суды признали журналиста виновным в оскорблении полицейских и распространении ложных утверждений. ЕСПЧ установил нарушение статьи 10.

Прагер и Обершлик против Австрии.179 В этом деле обвинение в уголовно-наказуемой диффамации было выдвинуто против издателя австрийского периодического издания и автора напечатанной в нем статьи, в которой последний резко критиковал некоторых судей Уголовного суда Австрии. В период подготовки статьи автор посетил ряд судебных заседаний и прочел заявления адвокатов и судебных обозревателей, а также обзоры, подготовленные университетскими исследователями. Австрийские суды признали журналистов виновными на основании статьи 111 Уголовного кодекса, посчитав, что статья преступила границы допустимой критики из-за содержавшихся в ней личностных нападок на судей. ЕСПЧ решил, что статья 10 в данном деле нарушена не была (личностные нападки, уважение к судебной системе).

Де Хаэс и Гийселс против Бельгии.180 В серии из пяти статей, заявители подвергли резкой критике поведение трёх судей и генерального адвоката апелляционного суда в деле об опеке над детьми. Опека над детьми была присуждена их отцу, хотя мать детей и ее родители подали уголовную жалобу, в которой обвинили его в кровосмешении и жестоком обращении с детьми. В статьях журналистов судьи обвинялись в предвзятости, в частности, якобы потому, что они придерживались тех же правоэкстремистских взглядов, что и отец детей. В судебном процессе по обвинению в диффамации, возбуждённом против журналистов судьями и генеральным адвокатом, бельгийские суды признали ответчиков виновными. По приговору суда ответчики должны были выплатить номинальный денежный штраф, опубликовать в своем журнале решение суда первой инстанции и оплатить публикацию этого решения в шести ежедневных газетах. ЕСПЧ установил нарушение статьи 10.

Обершлик против Австрии (Обершлик II).181 В комментарии по поводу речи, произнесённой лидером австрийской политической партии, журналист-заявитель назвал политика «идиотом» за те утверждения, которые политик сделал в своей речи. Так, политик заявил, что все воевавшие во Второй мировой войне солдаты, в том числе воины немецкой армии, сражались за мир и свободу и основали современное демократическое общество изобилия. Кроме того, политик плохо отозвался об австрийском писателе, который, с его точки зрения, унизил достоинство всех погибших на войне, и заявил, что тот, кто не рисковал своей жизнью на войне, не должен пользоваться полной свободой мнений. Австрийские суды признали журналиста виновным в оскорблении политика. ЕСПЧ установил нарушение статьи 10 (хотя и «спорное», не личностные нападки: §§ 33-34).

Фрессоз и Руар против Франции.182 В этом деле французский журналист написал статью, опубликованную в еженедельной газете, в которой сообщались подробные сведения о доходах президента и директора-распорядителя автомобильной компании «Пежо» и об уплате им налогов. Информацию для статьи, включая фотокопии налоговых деклараций, предположительно взятые без разрешения в налоговых органах, репортёр получил по почте от анонимного источника. Французские суды признали журналиста и издателя газеты виновными в сокрытии фотокопий налоговых деклараций, полученных путем нарушения профессиональной тайны неустановленным служащим налоговых органов. Они были приговорены к уплате штрафа и компенсации директору-распорядителю за причинённый ему моральный вред. ЕСПЧ установил нарушение статьи 10.

«Бладет Тромсо» и Стенсаас против Норвегии.183 Экипаж судна, занимающегося охотой на тюленей, возбудил против газеты и ее редактора дело о диффамации за публикацию статей, в которых утверждалось о якобы имевших место случаях нарушения инструкций, регламентирующих охоту на тюленей. Норвежские суды пришли к заключению, что отдельные содержащиеся в статьях утверждения, основанные на отчете правительственного инспектора по охоте на тюленей, были ложными и клеветническими, и издали приказ объявить их ничтожными и не имеющими юридической силы, что является компенсацией за диффамацию по норвежскому законодательству. Это дело, в котором потерпевшие стороны были частными лицами. ЕСПЧ установил нарушение статьи 10.

Институт проблем информационного права