Центр "Право и средства массовой
информации"
Серия "Журналистика и право"
Выпуск 7
Стенограмма заседания 28 июня 1997 г.
3 частьПосле перерыва
П.Левал
Добрый день. Меня зовут Пьер Левал, я судья Апелляционного суда США по второму округу,— одного из судов американского правительства, который работает в одном из регионов США. Мы сегодня обсуждаем закон о диффамации и я в связи с этим хотел бы остановиться на некоторых ценностях, которые стоят за определенными правилами, разработанными нами в США и касающимися диффамационного права. Дело в том, что закон о диффамации может на первый взгляд показаться очень маленьким уголком в огромном здании права. Я же считаю, что закон о диффамации должен рассматриваться как ключевой вопрос в отношениях между государством и индивидом. Это важная концепция во взгляде на правительство.
Сегодня в России отношения между личностью и прессой в значительной мере изменились по сравнению с тем, что было в прошлом, когда пресса была защищена правительством. Иначе говоря, пресса являлась частью правительства, и лицо, права которого были нарушены прессой, не имело никакого выхода и возможности защитить себя. Личность полностью подчинялась какой-то общей идее правды и справедливости.
В настоящий момент возникает необходимость зашиты индивида от прессы. Я хотел бы задать очень сложный и важный вопрос, который относится ко всей идее свободы прессы. Неужели свобода прессы настолько важна и является настолько большой добродетелью, что она должна иметь преимущество над правами личности? Насколько я понимаю российское право, сегодня пресса может заниматься клеветой и не отвечать перед личностью. Хорошо это или плохо?
Я хотел бы остановиться на нашем прошлом опыте, когда мы обсуждали эти же вопросы. В США у нас есть принцип, базирующийся на первой поправке к конституции, которая защищает свободу прессы. Насколько я понимаю, у вас тоже есть конституция. Мы считаем, что свобода прессы — это одна из самых больших ценностей в нашем обществе. Почему? Некоторые видят причину в том, что мы в США любим прессу и считаем, что она должна иметь специальные права. Однако я могу вас заверить, что на самом деле причина вовсе не в этом. Просто мы считаем, что пресса по своему определению обладает некими определенными качествами.
Многие недоумевают: почему мы так сильно защищаем прессу в нашем законе? Ведь пресса, по их словам, очень подвержена общественному мнению, она ориентирована на прибыль, и это заставляет ее говорить о людях много плохого. Ответ, я думаю, в следующем. Дело не только в том, что пресса сама по себе должна иметь защиту,— прежде всего, защиту в соответствии с первой поправкой к конституции. Она также должна иметь опосредованную защиту, поскольку мы считаем, что каждое лицо имеет право доступа или возможность узнавать информацию,— информацию, которая является важной для принятия решений. Например, по вопросам выборов в демократическом обществе,— в обществе, где правительство выбирается в основном народом. Мы считаем, что такое общество совершенно не имеет смысла, если люди, которые должны будут голосовать, будут лишены возможности получить информацию на конкурентной основе, на “рынке идей”. Информация же, по определению, в основном поступает от прессы. Разумеется, та информация, которая идет от прессы, иногда бывает плохой, иногда хорошей, но во всяком случае, есть надежда, на то что существует какой-то баланс между хорошей и плохой информацией.
Есть ли другие источники информации для личности? Есть, причем два вида. Это, во-первых, слухи, которые передаются из уст в уста; и, во-вторых,— официальная правительственная информация. Слухи, конечно, это очень ненадежный источники информации, а правительство — это особенно ненадежный источник информации, потому что правительство всегда имеет свой интерес: защищать себя от нападок и поддерживать уважение к себе. И поэтому правительство — не по определению, но просто по “биологической необходимости” — выдает искаженную информацию о делах государства для того, чтобы правительство хорошо выглядело в глазах личности. Во всяком случае, в нашей стране это исключительно ненадежный источник информации. Поэтому хотя пресса также не всегда бывает очень надежным источником информации, но это все же более хороший источник.
Почему я так много об этом говорю? Потому что, хотя наша тема сегодня — это диффамационное право, существует взаимосвязь между демократическим правительством, на которое влияют результаты выборов, и моим вопросом. И хотя может показаться, что, возможно, здесь нет прямой близкой взаимосвязи, однако я уверен в обратном.
Я хочу рассказать вам об опыте, который мы в США получили в 60-е годы, и который был нами хорошенько усвоен. В частности, теперь мы знаем, что возмещение материального и морального ущерба в делах о диффамации является исключительно важным для демократического общества,— иначе мы можем разрушить прессу как источник информации для общества.
Итак, в 1960-е годы наша страна была серьезно разделена региональными разногласиями по вопросам взаимоотношения между белым и темнокожим частями общества. Были сделаны очень серьезные усилия для того, чтобы интегрировать чернокожую общину в американское общество, но южные регионы США были настроены крайне оппозиционно по этому вопросу. Напомню, что Юг был центром рабовладения в XIX веке, и поэтому даже в относительно недавнем прошлом судопроизводство в этих местах полностью контролировалось белым обществом, черные же в отправлении правосудия в южной части США практически не участвовали.
Наша газета “Нью-Йорк Таймс” в начале 60-х годов давала сообщения об организации, борющейся за гражданские права, в том числе поместила отчет об определенных событиях — в частности, в городе Монтгомери, штат Алабама. Речь шла о разгоне демонстрации, которая была организована в поддержку свободы и интеграции черного сообщества в общество США в целом. В результате этого в суд города Монтгомери был подан иск о диффамации. В иске говорилось, что в этом сообщении содержалась диффамация. Суды Алабамы своим отношением показали, что они были готовы изгнать “Нью-Йорк Таймс” из газетного бизнеса. Были рассмотрены дела пяти менеджеров, были назначены выплаты в полмиллиона долларов. Первое из этих дел было поддержано Верховным судом Алабамы, и после этого дело пошло в Верховный суд США. Если бы Верховный суд утвердил решение Верховного суда Алабамы, которое затем приняли бы в четырех других аналогичных случаях, то это впоследствии привело бы к возникновению множества других прецедентов. Было совершенно ясно, что в результате таких решений в Америке больше не будет свободы прессы, которая не смогла бы более освещать очень сложные и противоречивые вопросы. И было совершенно ясно: если вы можете подать иск на такую серьезную организацию, как “Нью-Йорк Таймс”, и если при этом поддерживается решение местного жюри и местного суда, которые устанавливают, что в этих сообщениях содержалась ложь, то тогда пресса не сможет в дальнейшем свободно давать информацию. Ведь отныне официальные лица, которые в подобных ситуациях посчитают себя обиженными, смогут подавать иски в суд.
И Верховный суд решил в рамках своего толкования первой поправки конституции подвести черту и сказать, что есть, так сказать, принцип добросовестности, то есть существует правило: если государственный чиновник пытается получить компенсацию за диффамацию, и если он не может доказать то, что называется злым намерением — наличие злого умысла (был введен такой специальный термин — “злой умысел” — для того, чтобы это решение суда выглядело как будто уже был прецедент),— то иск отклонялся. Иными словами, нужно доказать, что пресса действовала недобросовестно,— то есть доказать, что опубликованный ею материал является недобросовестной информацией.
Через несколько лет было принято знаменательное решение по еще одному делу — по иску частного лица,— что ответственность за диффамацию не наступает, если только не была доказана небрежность или другая вина. То есть ответственность за диффамацию не наступает, если доказано только несоответствие изложенных фактов действительности.
В этой связи возникает вопрос, связанный с решением суда Монтгомери по первому делу — “Салливан против “Нью-Йорк Таймс”: лишает ли истца такое решение его права на какую-нибудь компенсацию, если он не докажет недобросовестность СМИ? Ответ: “нет”. Ведь все равно существует возможность для частного лица или должностного лица получить защиту от диффамации даже в том случае, если оно не может доказать, что СМИ вели себя недобросовестно. По моему мнению, согласно данному правилу частное или должностное лицо может обратиться в суд и может отказаться от возмещения денежного ущерба, если оно заинтересовано только в получении решения об опровержении сообщенных сведений. И такой иск можно выиграть лишь на основе доказательства того, что диффамационная информация не является правдивой. Другими словами, печать будет защищена от денежных убытков за исключением тех случаев, когда истец докажет, что журналист действовал недобросовестно и не верил в правдивость той информации, которую он опубликовал. Во всяком случае, будет исключена возможность того, что данная газета разорится, при этом в порядке такого судебного решения у лица будет восстановлено его доброе имя.
Хотел бы подчеркнуть еще один момент. Возможность принять в США подобное решение на основе первой поправки к конституции может быть реализована только через суд. Практически по необходимости суды играют решающую роль в реализации таких ценностей, как свобода печати. Почему это так? Источники полномочий, которые могут издавать подобные правила по вопросам диффамации,— это только суды, законодательные органы, а также представители исполнительной власти. Не следует надеяться, что правительство и законодательные органы будут издавать такие правила, потому что между государством и прессой существует большая взаимная неприязнь. Государственные чиновники имеют все основания рассматривать себя в качестве наиболее вероятных жертв таких вот разоблачающих материалов в прессе, и поэтому возникает такое враждебное отношение. И видным в обществе людям есть что терять в результате таких вот уничижительных статей. Поэтому если эту обязанность и следует реализовывать, то она должна быть реализована только через суды, которые обязаны применять конституционную защиту и включать ее в свою практику в делах по диффамации.
Насколько я понимаю, в России в настоящее время ведутся дискуссии по вопросу о полномочиях судов относительно введения определенных процедур в ходе разбирательств по делам о диффамации, затрагивающих конституционные положения о свободе печати. И вопрос состоит в том, имеет ли право суд включить определенные процедурные правила в закон без утверждения парламентом? В США, где существует реальная, весомая защита прав граждан на получение информации от свободной прессы, такая возможность и защита дается только судами, и из нашего опыта следует, что независимо от ущерба и убытков отдельных лиц в результате безответственных действий печати издержки таких действий не столь велики по сравнению с тем большим ударом, от которого пострадает все общество и который будет нанесен утратой возможности для прессы действовать в качестве источника непредвзятой информации на рынке идей. Понимание этого сыграло важнейшую роль в развитии американского законодательства в том виде, в каком оно действует в интересах демократического государства,— государства народа и для народа. Большое спасибо.
Г.Терри
Вы говорили о различиях между американским и российским законодательством. Объясните пожалуйста, почему в наших, американских законах о диффамации мы часто требуем, чтобы истец доказал ложность сведений, а не ответчик доказывал правдивость их, а в российской системе — наоборот?
П.Левал
Не могу сказать, что имею какой-то значительный опыт и знания для того, чтобы делать выводы о том, как и почему были разработаны российские законы. Но у меня есть кое-какие соображения насчет этих различий. Прежде всего, почему закон в США требует, чтобы истец доказывал ложность этих сведений? Потому что суды за годы применения законов о диффамации всегда защищали те ценности, о которых я говорил и которые имеют огромное значение в демократическом государстве для защите свободы печати. Это всегда заставляло наши суды возлагать бремя доказывания на истца. Конечно, это общая законодательная норма в США, во всех остальных отраслях права то же самое,— бремя доказывания ложится на истца. Законы о диффамации,— например, в Англии,— возлагают бремя доказывания правдивости на ответчика, а в США, насколько я знаю, государство всегда учитывает положения первой поправки к конституции, потому что понимает важность свободы прессы. Почему положение иное в России? Я могу только догадываться, ведь закон в России принимается парламентом, и, как я сказал раньше, правительство и парламент имеют какие-то неприязненные отношения с прессой (что вполне естественно). И если бы я разрабатывал такой закон на их месте, я прежде всего стремился бы защитить самого себя и сделать его наиболее благоприятным для себя, чтобы мне было легче побеждать прессу, когда она на меня нападает. И, может, поэтому российский закон возлагает бремя доказывания на ответчика. Во всяком случае, мне кажется, что дело именно в этом.
М.Прайс
Есть ли замечания, соображения от российских участников? Например, не хотел бы выступить господин Монахов или другие специалисты? Есть ли какое-то другое обоснование таких различий между российской системой и американской?
П.Круг
У меня есть одно замечание. Я считаю, что как раз американская система отличается от многих, а вот в России эта система в принципе соответствует европейской модели, потому что в Европе бремя доказывания лежит, в основном, на ответчике. Мы ведь говорили о том, что нужно брать пример именно с цивилизованных стран. Видимо, поэтому Россия и приняла европейскую, а не американскую модель.
П.Левал
Действительно, в вопросах свободы печати США занимает более крайнюю позицию, чем любая другая страна. Свобода печати имеет для нас особое значение, потому что на основе первой поправки к Конституции и ее толкования Верховным судом мы в США считаем, что это является важнейшим фактором сохранения системы правления, при которой источник своих полномочий она получает только от народа. И поэтому, наверное, США выдвигает такие специальные механизмы защиты свободы печати. Большое спасибо.
М.Прайс
Слово имеет Маргарет Блейр-Сойстер.
М.Блейр-Сойстер
Законы, которые разрабатывает любая страна, а также практика их толкования и применения, отражают ценности, присущие этой стране. Закон о клевете в печати не составляет исключения. Повышенные требования, предъявляемые законом США к тем должностным лицам государства и общественным деятелям, которые хотят предъявить иск о клевете в печати, ведут начало от глубокой приверженности страны принципу, согласно которому вопросы, затрагивающие интересы общества, должны обсуждаться непредубежденно, здраво и максимально открыто.
Приводя различные обоснования необходимости свободы слова, правоведы и философы единодушно исходили из основополагающей посылки, что именно свобода слова защищает и укрепляет демократию. Адвокаты и суды приняли и развили эти обоснования, используя их при аргументации и объяснении того, почему применение закона о клевете в печати и предоставляемой им правовой защиты репутации отдельных лиц или организаций — в особенности в отношении правительства, должностных лиц государства и общественных деятелей — должно иметь ограниченный характер.
К исходным принципам, лежащим в основе свободы слова, относятся:
— Установление истины. Успешному поиску истины более всего способствует свободный обмен идеями.
— Осмысленное самоуправление. Свобода самовыражения является необходимой предпосылкой осмысленного участия отдельных граждан в демократическом правлении; им нужно знать об имеющихся альтернативах и активно обсуждать их для того, чтобы определить лучшую.
— Свобода слова и печати служат тому, чтобы держать под контролем правительство. Так же, как они способствуют осмысленному самоуправлению, свобода слова и печати помогают выявлять возникающие проблемы и злоупотребления со стороны правительства и его должностных лиц.
— “Отдушина”. Свобода слова, разрешающая высказывать противоположные точки зрения, ведет к постепенному изменению воззрений общества по мере обмена идеями, их преобразования и приспосабливания к реальным потребностям общества. Подавление свободы слова ведет к апатии и отчаянию, что не способствует укреплению жизнеспособности общества. Терпимость к несогласию без применения насилия или других мер подавления в конечном счете приводит к переменам на основе общего согласия.
— Самовыражение личности. Общество верит в целостность каждого человека. В отстаивании принципа свободы слова, в частности, заключается то уважение, которое общество проявляет ко всем его гражданам, разрешая каждому выражать свои мысли для обнародования своей позиции по вопросам, имеющим важное значение для их жизни и для всего общества в целом.
Свобода выражения мнений о тех, кто находится у власти или занимает влиятельное положение, в каких бы язвительных, неординарных и непопулярных формулировках эти мнения не высказывались, рассматривается в Соединенных Штатах как краеугольный камень демократической традиции. Член Верховного суда Брэндайс выразительно объяснял этот принцип:
“Те, кто отстояли нашу независимость, верили, что конечная цель государства — дать людям свободу развития своих способностей и что в управлении государством силы разумных решений должны будут возобладать над силами произвола. Они ценили свободу как цель и одновременно как средство ее достижения. Они верили в то, что в свободе заключен секрет счастья, а в смелости — секрет свободы. Они верили в то, что свобода думать по своему желанию и говорить то, что вы думаете — это путь к выявлению и распространению правды в политике; что дискуссии без свободы слова и собраний будут бесплодны; что предоставление этих свобод обеспечит достаточную защиту от распространения пагубных принципов; что величайшая угроза свободе исходит от инертных людей; что дискуссии в обществе являются политической обязанностью и что все это должно стать основополагающим принципом американского правительства. Они отдавали себе отчет об опасностях, которым подвергаются все общественные институты. Но они также знали и то, что порядок нельзя поддерживать лишь страхом наказания за его нарушение; что опасно подавлять мысль, надежду и воображение; что страх порождает ненависть; что ненависть угрожает стабильному правлению; что путь к безопасности проходит через предоставление возможности свободного обсуждения кажущихся несправедливостей и предлагаемых мер их исправления и что лучшим средством от пагубных советов являются хорошие. Веря, что в результате публичного обсуждения проблем в обществе возобладает сила разума, они отвергали принуждение к молчанию силой закона как аргумента силы в его наихудшей форме”.
В демократической системе, признающей полновластие народа и верховенство его воли, необходимость неограниченной дискуссии и высказывания суждений по поводу действий правительства и его лидеров является очевидной. Основной принцип здесь состоит в том, что в атмосфере свободной и открытой дискуссии происходит обмен идеями и их дальнейшее развитие, находят выход эмоции и открывается возможность для политических и социальных перемен, соответствующих волеизъявлению народа, и осуществляемых мирными и законными средствами.
Как заметил судья Лернид Хэнд, американский подход “предполагает, что к правильному выводу можно прийти скорее, если выслушать множество голосов, нежели отобрав любого рода авторитетное мнение”. Путь к истине видится при этом как состязание всех голосов и мнений на так называемом “рынке идей”. Однако, когда объектам критики разрешается отвечать на критику не контраргументами на “рынке идей”, а передачей дела в суд с требованием доказать правдивость сказанного, основное право граждан и прессы критиковать правительство и его должностных лиц ставится под угрозу.
Требование, чтобы каждый критик, в том числе и потенциальный, мог доказывать правдивость своего утверждения под страхом обвинения в клевете и разорительного судебного разбирательства, снижает накал и ограничивает разнообразие обсуждения проблем в обществе. Практически вся критика правительства и его должностных лиц была бы задавлена, если бы газеты и другие средства массовой информации под угрозой иска о клевете из-за непреднамеренной ошибки, допущенной при опубликовании какого-либо факта или суждения, должны были бы публиковать только те материалы, правдивость которых может быть доказана ими перед судьей или судом присяжных. Неизбежная при этом самоцензура в отношении тех материалов, установление правдивости которых слишком затруднено или дорогостояще, наносит ущерб свободному обмену мнений и тормозит процесс развития демократии.
Заботясь о том, чтобы открытое обсуждение действий должностных лиц государства не сдерживалось бы неправомерной угрозой иска о клевете, различные суды штатов разработали специальные правила, применимые к искам должностных лиц. В соответствии с этими правилами дополнительная судебная защита распространяется на высказывания о должностных лицах в тех случаях, когда общественный интерес и польза от несдерживаемого суждения о правительстве и его должностных лицах требует большей свободы обнародования и избавления от страха перед последствиями.
Например, в деле Коулман против Мак-Леннона” генеральный прокурор штата Канзас, выставивший свою кандидатуру на переизбрание в должности, предъявил иск издателю газеты за опубликование статьи, в которой критиковались его служебные действия, связанные с расходованием школьного фонда. Верховный суд штата Канзас пришел к заключению, что если оспариваемые утверждения были опубликованы с единственной целью довести до электората информацию, в правдивость которой редактор честно верил, и если эти заявления публиковались в благих целях — целях доведения до избирателей данных о кандидатах, с тем, чтобы они голосовали осознанно, то публикация находится под защитой (т.е. не может характеризоваться как клевета), даже если она неправдива и наносит ущерб репутации. В своем решении суд исходил из интересов общества в свободе выражения мнений о соответствии кандидата посту, на который он избирается.
“Значение таких дискуссий для государства и для общества настолько велико, и получаемая от них польза настолько значительна, что она перевешивает неудобства, создаваемые для частных лиц, о действиях которых идет речь, а наносимый иногда ущерб репутации этих лиц должен приноситься в жертву благосостоянию общества, даже если такой ущерб окажется значительным”.
В деле о клевете “Бейли против “Чарльстон Мэйл Ассошиэйшн” по иску начальника управления шоссейных дорог штат Западная Вирджиния в связи с тем, что в нескольких редакционных статьях газеты он обвинялся в получении взяток при покупке штатом моста, Верховный суд Западной Вирджинии также признал право газеты комментировать официальную деятельность государственного служащего при исполнении им должностных обязанностей. В определении суда говорится: “Официальные действия должностного лица штата имеют для общественности настолько важное значение, что неправильное сообщение о них освобождается от ответственности, если оно сделано в благих целях и при наличии оснований у говорящего честно верить, что оно соответствует действительности”.
Верховный суд штата Айова применил такой же подход в деле “Сэлинджер против Коулса” по иску о клевете, предъявленному судьей, протестовавшим против опубликования статьи, в которой утверждалось, что он использовал свое положение в суде с целью заставить одну из сторон в процессе взять на работу определенного человека:
“Суд признает правомерность критики официальных действий должностных лиц независимо от того, являются ли они в это время кандидатами на выборный пост. В данном случае дело идет о государственной политике и о заинтересованности общественности. Лица, занимающие должности в результате доверия, оказанного им обществом, правомерно подлежат должной критике, касающейся исполнения ими своего служебного долга”.
Поскольку речь шла об официальных действиях должностного лица, суд определил, что для отклонения иска о клевете достаточно того, чтобы утверждение, составляющее предмет спора, было опубликовано в благих целях, из объяснимых побуждений и с верой в его правдивость, независимо от того, соответствовало ли оно истине в действительности.
В эпохальном деле “Нью-Йорк Таймс” против Салливана” Верховный суд США безоговорочно поддержал эти и другие решения судов штатов, предоставляющие основанную на общем принципе судебной защиты издателей от исков о клевете в печати, предъявляемых должностными лицами государства, чья официальная деятельность подвергалась честной критике при искренней вере в достоверность публикуемых фактов. В этом деле Верховный суд США сделал еще один решительный шаг, постановив на уровне конституционного права, что должностное лицо государства не имеет права на получение по суду возмещения вреда за дискредитирующие его измышления, если не докажет ясно и убедительно, что утверждение было сделано “действительно со злым умыслом”, т.е. при осведомленности говорящего о том, что оно ложно, или при опрометчивом безразличии к соответствию изложенных фактов истине.
Решение Верховного суда США по делу “Нью-Йорк Таймс” против Салливана” безоговорочно исходило из убежденности в том, что сама по себе защита “истины” по определению судьи или суда присяжных недостаточна для обеспечения справедливого решения в интересах проводимой в обществе дискуссии. Отметив, что “в свободной дискуссии неизбежны ошибочные утверждения”, Верховный суд постановил, что даже некоторые дискредитирующие измышления “должны охраняться судами, если мы не хотим “перекрыть кислород” свободе самовыражения, их собираемся предоставить ей “возможность дальнейшего существования”.
За годы, прошедшие после рассмотрения дела “Нью-Йорк Таймс” против Салливана”, Верховный суд США сделал ряд шагов для обеспечения защиты свободной дискуссии по широкому кругу общественно-значимых проблем. В 1967 году при рассмотрении дела “Кёртис Паблишинг Ко” против Баттса” и связанного с ним дела “Ассошиэйтед пресс” против Уолкера” Верховный суд США постановил, что к общественным деятелям, которые не являются должностными лицами государства, но занимают выдающееся положение в избранной ими области, должны применяться более высокие требования при предъявлении ими исков о клевете в печати. При обсуждении этого вопроса голоса членов Верховного суда разделились, но большинство голосов было подано за применение к общественным деятелям требования доказать то, что дискредитирующее их утверждение сделано “действительно со злым умыслом”.
Рассматривая дело “Гертц против “Роберт Уэлч Инк.”, Верховный суд безоговорочно объявил, что ограничения, применяемые к должностным лицам государства на получение по суду возмещения за дискредитирующие их утверждения, распространяются также на тех, “кто правомерно относится к категории общественных деятелей в силу широкой известности их достижений или энергичных действий и успеха, которые привлекают к ним внимание общества”. Как указал председатель Верховного суда Уоррен, мнение которого по делу “Кёртис Паблишинг Ко” против Баттса” совпало с мнением большинства его членов, многие частные лица, не занимающие государственных должностей, “тем не менее тесно вовлечены в решение общественно-значимых проблем или же в силу своей широкой известности воздействуют на события в областях, представляющих интерес для общества в целом”. С учетом занимаемого в обществе положения общественных деятелей представляется логичным поставить их в одинаковое положение с должностными лицами государства в отношении их исков о клевете в печати.
Более строгие ограничения на иски о клевете как со стороны должностных лиц, так и общественных деятелей, были введены исходя из приверженности принципу свободного самовыражения при обсуждении общественно-значимых проблем. Но эти охранительные меры оправдываются также предположением, что в силу широкой известности общественные деятели имеют доступ к каналам воздействия на общественное мнение для опровержения ложных обвинений. Поскольку у них больше возможностей исправить ошибки и защитить свою репутацию на публичных форумах, предъявление исков о клевете не представляется для них столь необходимым. Кроме того, о людях, достигших статуса должностного лица государства или общественного деятеля, можно сказать, что они пошли на риск “более строгого надзора со стороны общества”, заняв соответствующую должность либо заняв “особо заметное положение в делах общества”. Добровольно поставив себя в поле зрения общества, они в определенной степени были обречены на ограничение права на защиту от дискредитирующих измышлений.
Хотя причины применения более строгих требований к должностным лицам государства и общественным деятелям при предъявлении исков о клевете в печати достаточно ясны, задача соотнесения лица с категорией “должностное лицо” или “общественный деятель” может оказаться более сложной. При этом суды применяют различные “тесты” для определения статуса истца. И хотя не существует судебного определения, в соответствии с которым каждый государственный служащий является “должностным лицом” государства, однако этот термин широко применяется, включая “по меньшей мере... тех представителей верхнего эшелона государственных служащих, которые несли или несут в глазах общественности существенную ответственность за проведение политики государства или контролируют ее”. Конечно, под это определение подходят все выборные должностные лица. Но учителя и другие работники сферы образования, полицейские и другие работники органов правопорядка, различного рода работники социальной сферы, органов лицензирования и налогообложения также относятся к категории государственных служащих. В целях оценки их действий на государственной службе они остаются государственными служащими после освобождения своих постов и ухода с государственной службы.
Суды признают две категории общественных деятелей: общественные деятели “в любом случае” и общественные деятели, “затянутые в водоворот событий”. Общественных деятелей “в любом случае” обычно легко идентифицировать. К ним относятся те, “кто в силу своего положения обладают такой властью и влиянием, что рассматриваются как общественные деятели в любой ситуации”. В качестве примера можно привести Дэна Разера, Уоррена Баффета и Арнольда Шварценеггера (Д.Разер — известный телеведущий, У.Баффет — один из
богатейших людей США, А.Шварценегер — популярный киноактер. — Прим. перев.). или любого кандидата на выборную должность.К общественным деятелям ограниченного значения относятся те, “кто оказался в центре того или иного общественного конфликта с целью влияния на его разрешение”. Проникнув в “водоворот” общественно-значимой проблемы, эти люди привлекают внимание общественности и вызывают суждения о их действиях. Большинство общественных деятелей ограниченного значения не могут быть узнанными по фамилии, но они известны в единственном контексте — в связи с их преднамеренной вовлеченностью в тот или иной общественно-значимый вопрос. В качестве примера можно привести противников проекта общественного парка; самозваного эксперта по гомосексуализму; автора доклада, ставящего под сомнение одобрение государственными органами пестицида; представителя корпорации, откровенно высказывающего мнения о своей отрасли промышленности; благотворительные фонды, претендующие на государственное финансирование или близкое окружение выдающегося должностного лица государства.
Современный американский закон о диффамации пытается найти баланс между требованиями свободы самовыражения в демократическом обществе и легитимными интересами личности в получении возмещения через суд за ущерб, нанесенный дискредитирующими вымыслами. Ссылаясь на конституционное право, закрепленное в Первой поправке к Конституции США или на общее право, в соответствии с которым штаты разрабатывают свои законы о клевете, суды с помощью адвокатов, использующих судебные прецеденты и мнения правоведов, предлагающих принципиальные основы защиты свободы самовыражения, пришли к заключению, что должностные лица государства и общественные деятели должны более терпимо относиться к дискредитирующим утверждениям в отношении их личности и действий.
К.Геринг
Для меня большая честь выступать перед вами. Меня зовут Кевин Гёринг, я работаю в юридической фирме “Кудерт Бразерс” и в подобных исках я представляю интересы ответчиков и вообще я всегда занимаю очень предвзятую позицию,— прежде всего по культурным, а, во-вторых,— по профессиональным причинам. Во-первых, я американец, и считаю, что 300 лет нашей истории доказали преимущество свободной прессы, которая у нас существует. При этом профессионально я занимаю еще более предвзятую позицию, потому что в своей практике я представляю только средства массовой информации, а не истцов. И именно газеты, средства массовой информации платят мне за мою работу,— так что я должен сразу предупредить вас об этом.
Во-вторых, еще одна трудность для меня — это процедурные вопросы. Вообще, американская система — это очень широкая тема. У нас ведь на самом деле две системы: кроме федеральной системы существует также и система судов штатов, которых у нас пятьдесят, и в каждой — свои процедурные процессуальные правила. Я хотел бы охарактеризовать вкратце все это разнообразие процессуальных норм. Но прежде расскажу одну историю, которую знают все американские студенты-юристы; может быть, вы ее не слышали. Это про одного студента, который готовится к экзамену на получение лицензии адвоката-юриста. А для этого надо запомнить очень много всякой информации. А как ее лучше всего заучить? Конечно, надо придать краткий вид всей этой информации. Он выписал все на ста страницах; затем решил еще ужать до 10 страниц, — все, вроде это то, что ему нужно. Но он думает: надо бы еще ужать. И наконец он ужал все до одного слова. И вот он наконец приходит на экзамен, и оказывается, что он забыл, что это за слово. Так вот, я не забуду это слово.
Итак, поговорим о процедурах и о содержании процесса. Когда я говорил о материальном праве, то имею в виду, что это правила, которые регулируют поведение в обществе для СМИ или отдельных журналистов. Когда мы говорим о процедурах или процессах — речь идет о порядке разрешения споров между истцом и ответчиком и о правах свободной прессы. Когда мы говорим о процедурных правилах,— речь идет о правилах, регулирующих судебный процесс: его начало, подготовку, ведение и завершение. Все эти правила направлены на нахождение верного баланса. Я бы хотел рассказать вам о трех моделях, с которыми работал я сам, представляя интересы журналистов.
Могу вам твердо сказать, что с 1964 г., когда в деле “Нью-Йорк Таймс” против Салливана”, о котором упоминал г-н Левал, мы в США нашли такой баланс в пользу защиты прессы с точки зрения материального права. Однако, с точки зрения процедуры, а не материального права, мы защищаем прессу в гораздо меньшей степени. Во Франции же, наоборот, система главным образом направлена на защиту не с точки зрения материального права, а с точки зрения репутации, особенно с точки зрения тайны частной жизни, личной жизни человека и даже какого-то общественного деятеля. Вот один недавний пример — запрет на книгу о Миттеране и о его болезни даже после его смерти. С другой стороны, процедурное право, процессуальное право во Франции очень строгое. Во-первых, очень небольшой срок давности, очень строгие правила относительно выдачи судебных приказов и т.п. И в целом, судебный процесс как правило склоняется в пользу прессы, а материальное право — нет. И я могу сказать, что многие мои клиенты хотят, чтобы подобные дела рассматривались в основном в США, а не во Франции, где процедурные правила более благоприятны для них, а вот материальное право — наоборот. А вот если мы рассмотрим для сравнения модель Англии, то увидим, что здесь пресса не защищена ни с точки зрения процедуры, ни сточки зрения материального права.
Но вернемся в США. Для того, чтобы понять, как развивалась американская система, надо посмотреть на то, как развивалось в 1964 году дело против Салливана. Это был прецедент, который принял Верховный суд США,— он касался исков о диффамации. До этого закон о диффамации был законом на уровне штатов, и законами, которые были созданы судьями. Были разработаны также некоторые аспекты существа вопроса и процесса. Почему такое значение придается делу “Нью-Йорк Таймс” против Салливана”? Дело в том, что после окончания этого дела был значительно смягчен закон о диффамации в пользу личности, но следует отметить, что это также было положительным решением для свободы прессы.
Ранее обычный срок исковой давности был один год, в некоторых делах это могло быть и 3, и 6 лет. Сейчас же в иске должна быть изложена четкая формулировка диффамационного материала. Начиная с 1964 года Верховный суд США в целом ряде дел поддержал защиту в соответствии с нашей первой поправкой к конституции. Например, касаясь наличия умысла, один федеральный судья сказал: “Этот термин — “злой умысел” — совсем не означает халатности. Можно сказать: “субъективная добросовестность” или “недобросовестность”. Также были введены определенные ограничения в делах о диффамации. Скажем, ограничение в размерах компенсации нанесенного ущерба: даже если это не общественный деятель, надо доказать наличие хотя бы халатности. Например, “Филадельфийская Газета” против Хэпс”,— надо было доказать, что было наличие злого умысла.
Во всяком случае, если говорить о вмешательстве в частную жизнь, то здесь тоже существует ряд ограничений в рамках материального права в соответствии с первой поправкой. Например, было одно дело: для того, чтобы получить компенсацию за нарушение приватности, нужно привести очень важные доказательства. Было одно дело, в котором Верховный суд США решил, что общественный деятель должен доказать, что было преднамеренное нанесение эмоционального ущерба.
Я могу вам со всей определенностью сказать, что произошел определенный сдвиг в материальном праве и в той защите, которую материальное право предоставляет прессе. Например, у нас в стране 50 штатов, и если, например, вы являетесь издателем книг в Нью-Йорке, и если книга будет продаваться во всех 50 штатов, то против вашего автора могут подать иск во всех 50 штатах, включая Гавайи и Аляску. В Верховном суде США обсуждался вопрос о том, что должны быть определенные правила о том, что пресса не должна защищать себя в различных юрисдикциях,— например, в тех округах, где всего лишь небольшое количество людей, которые могли бы прочитать книгу. Но это решение не было принято. Верховный суд США постановил, что мы должны ко всем относиться одинаково,— если несколько книг было продано в Гавайях, то мы должны защищать себя и там.
В 1979 году было принято еще одно правило. Например, был один процесс, который называется “процесс предоставления сведений”. Это досудебное разбирательство, когда проводится анализ документов и письменных показаний. Это очень дорогой процесс, и пресса считает, что это не должно быть расследованием субъективного процесса редактирования. Однако Верховный суд США не поддержал такое предложение. Если пресса должна доказывать что-то, то это просто процедурный вопрос.
Если говорить о конфиденциальных источниках информации,— я надеюсь, что мы сможем обсудить это вопрос несколько позже,— то же самое: например, вопрос об использовании анонимных источников, что происходит очень часто в американской прессе. Во всяком случае, в деле “Уотергейт” 25 лет назад, в 1972 году, Верховный суд США принял решение, что первая поправка не преполагает, что сотрудник прессы должен выступать перед жюри и идентифицировать свои источники информации. Пресса долгое время считала, что должны быть определенные специальные правила, когда даются ходатайства о прекращении дела или о вынесении решения в порядке упрощенного судопроизводства. И суть всех этих предложения следующая. Пресса пользуется значительной защитой в рамках материального права в США. Когда подается иск, то возникает очень сложный процесс, долгий процесс, и вот этот вид тяжбы может оказаться очень серьезным сдерживающим моментом для издателей и может явиться основой для внутренней цензуры, поскольку средства массовой информации должны будут всегда думать о вероятности того, что возникнет исковое действие. И поскольку у нас существуют суды присяжных, в состав которых входят обычные граждане, мы не доверяем СМИ, и сейчас происходят определенные подвижки (во всяком случае, об этом свидетельствует мой опыт). Иногда иск просто регулировался за пределами судебного разбирательства, когда просто выплачивались определенные суммы, потому что наш процесс и наши процессуальные правила означают, что СМИ несут очень большие финансовые потери из-за того, что все обстоятельства слишком тщательно исследуется и расследуются.
В заключение я бы хотел сказать, что не существует простых ответов на ситуацию, которая существует в США. Судья Левал уже говорил о предложениях ввести процедуры, которые снизят судебные расходы,— однако пока эти предложения не были приняты. Хотя может быть, они будут приняты в ближайшее время. Я думаю что такое положение — это, прежде всего, вина адвокатов, потому что у адвокатов не очень большая заинтересованность в разрешении вопроса. Они больше всего заинтересованы в том, чтобы процесс оказался как можно более длительным. Это также вина и СМИ, потому что СМИ не всегда хотят признать свои ошибки. СМИ делают ошибки,— просто надо уметь их признать. Они же хотят избегать этих процессуальных сложностей, о которых я говорил.
Я возвращаюсь к предвзятости, о которой я говорил вначале. Я боюсь, что в США (может это в какой-то степени модель России) мы зашли слишком далеко. Может быть, бывают дела, которые оказываются скомпрометированы. Это все влечет огромные финансовые расходы, и эти дела были урегулированы внесудебным разбирательством, поскольку СМИ не хотят нести огромные финансовые расходы. И мы не позволим общественным и государственным деятелям злоупотреблять нашей системой для того, чтобы получать большие компенсации. И мы не хотим также, чтобы карьеры журналистов были каким то образом поставлены из-за этого под угрозу.
Д.Бодни
Спасибо за предоставленную возможность выступить. Я здесь — единственный представитель западных районов США,— того, что называлось Диким Западом. За последние несколько лет мы слышим, что теперь уже Россию называют Диким Западом и из-за этого мы теперь запутались у себя в Аризоне. Сэнди Бэрон и я разговаривали сегодня во время перерыва о вопросах развития диффамационного права на очень ранней стадии — когда человек оскорблял другого, и потом его вызывали на дуэль по поводу его высказываний. И пришли к выводу, что защита от диффамации — это более цивилизованный способ выражения права на защиту чести и достоинства. чем дуэль.
Я бы хотел прокомментировать то, что сказал судья Леваль по поводу дела ”Нью-Йорк Таймс” против Салливана”. Совсем не удивительно, что это решение было принято в 1964 году; основные случаи по диффамации рассматривались в 60-е годы,— когда времена в США были очень сложны. Поэтому я думаю, что риск насилия как способа выражения своих прав с тех пор уменьшился. В недалеком прошлом мы жили в сложные времена. С увеличением же возможности свободы самовыражения требует расширения и это право. Я хотел бы остановиться на трех моментах, которые мои предшественники уже упоминали по поводу процесса. Мы поговорим о неофициальной процедуре; второе — формальная процедура в общем применении и ее уникальное значение в диффамационных случаях, и третье — особое значение независимой апелляции и апелляционного пересмотра.
Я хочу продолжить мысль моего предшественника, говорившего о неморальных процедурах. Следует отметить, что есть одна процедура — требование опровержения, в отношении которой не существует закона или кодекса,— по крайней мере в моем штате. А ведь, пожалуй, это — важнейшее требование в любом законе о диффамации, так как это самый быстрый способ получить компенсацию из всех, на которые можно рассчитывать. Помимо этого, если стороны, которые могут потребовать опубликовать опровержение, по какой-то причине данное требование не предъявят, то тогда неизбежно встанет вопрос о серьезности истца относительно его намерений потребовать возмещения морального вреда и установления его доброго имени и репутации. И ответчики, и присяжные в Америке всегда рассматривают требования об опровержении как важнейший элемент такого процесса. В результате американские адвокаты особое внимание уделяют требованиям об опровержении, которые выдвигаются перед их клиентами; буквально помогают писать это опровержение, работают над его редакцией и так далее.
Хотел бы привести один пример того, как конституция штата может оказать влияние на данный элемент. Во многих штатах есть закон об опровержениях. В моем штате Аризона есть закон о клевете, в котором требуется, чтобы истец представил требование об опровержении в течение 20 дней. Если этого не произойдет, ответчик может выдвинуть иск о любых, самых разнообразных компенсациях убытков или ущерба. Однако, если такое требование все-таки подано в течение трех недель, истец может потребовать возмещение только конкретных убытков, связанных с его профессиональной или коммерческой деятельностью. Верховный суд Аризоны рассматривает этот закон как конкурирующее конституционное требование. То есть он считает, что право получения возмещения ущерба не должно быть ограничено ни для какой из категорий ответчиков. Если же применить закон об опровержении, когда истец сможет получить компенсацию только тех убытков, которые связаны с его основной деятельностью, то тогда некоторые люди,— например, безработные — не смогут получать такую компенсацию. Именно поэтому и был отменен такой закон об опровержениях.
Что же касается процессуальных вопросов, связанных с оформлением требования об опровержениях, то если публикуется опровержение, то очевидно, что уже это само по себе является признанием ответственности. И, соответственно, возможность победы в процессе повышается. Если же опровержение не опубликовано, то риск, связанный с общим объемом возмещаемых убытков, может намного возрасти.
Второй вопрос, которого я хотел бы коснуться,— формальные процедурные требования в применении к делам о диффамации. И вот здесь я не очень согласен с Кевином Гёрингом в том, что оказывается размытой процедурная защита. Ведь у нас есть правило № 11. Согласно этому правилу любой адвокат истца перед рассмотрением дела должен рассмотреть фактическую сторону его обоснованности. Итак, одно гражданско-процессуальное правило в федеральных судах — это правило № 11, оно относится буквально ко всем искам: адвокаты истцов должны перед подачей иска изучить все материалы дела и фактическое обоснование своих претензий. Если этого не будет сделано, то тогда это повлияет на рассмотрение иска, и адвокат понесет за это ответственность, в основном материальную. Это правило противоречивое, однако оно является действенным ограничителем в отношении тех адвокатов, которые готовы выполнять любые распоряжения своих клиентов, имея какие-то скрытые цели, а не явные, конкурентные.
Что касается ознакомления с материалами дела, предоставления сведений, то действительно,— согласно федеральным правилам гражданского процесса это занимает довольно-таки много времени. Мы принимаем показания свидетелей и сторон, хранителей документов под присягой и иногда на представление сведений уходит несколько дней.
Согласно правилу № 26 показания, которые мы собираем на этом этапе не обязательно будут приемлемыми для суда. Однако мы считаем, что они, во всяком случае, могут быть приемлемыми. Согласно правилу № 34 сторонам позволено получать различные письменные показания противной стороны в форме ответов на письменные вопросы, и, как совершенно верно отметил Кевин, процесс представления сведений может занимать несколько лет, это очень дорогостоящий процесс, и поэтому многие истцы просто не осмеливаются подавать свои иски. Расходы, связанные с такими процессами очень высоки. В некоторых штатах предпринимаются попытки эти расходы ограничить. В Аризоне, например, председатель нашего Верховного суда ввел новые правила, направленные на ограничения процесса представления сведения, то есть объема тех сведений, которые могут быть представлены в гражданском процессе. Показания экспертов и хранителей документов, конечно, всегда допускаются, однако остальные показания могут быть получены только по приказу суда или с согласия противной стороны. То же самое: я имею право задать только 40 вопросов противной стороне и затребовать только 10 документов без согласия противной стороны и суда. Вот пример того как мы пытаемся ограничить расходы на это затраты.
Еще один вопрос по процедуре решения в порядке упрощенного делопроизводства. Кевин Гёринг уже говорил, что в американской системе уменьшается процессуальная защита, и в основном защита идет по материальному праву. Как раз в известном примере “”Нью-Йорк Таймс” против Салливана” судом было введено такое процедурное требование, как требование о злом умысле. Истец должен доказать наличие такого злого умысла при помощи четких доказательств. Это довольно высокое требование, касающееся бремени доказывания. Как говорил Кевин Гёринг, ответственность за ложность сведений в большинстве случаев ложится сегодня на истца. Ответчик не должен ничего доказывать, и это еще одна гарантия со стороны Верховного суда.
И, наконец, хотел бы подчеркнуть важность независимого пересмотра дел апелляционными судами. Это одна из важнейших процедурных гарантий. Я говорил о Диком Западе, и сейчас продолжу тему. Еще 20 лет назад в Аризоне один журналист был убит в собственной машине. Мы знали, что один человек говорил, что убьет Боллса, и газета эти сведения опубликовала. И тогда этот человек подал иск о клевете на эту газету и стал свидетелем штата в данном процессе. И знаете, ему верили. Он говорил: “Хорошо, может быть, я и гангстер, может, я кого-то когда-то убивал, но я не убивал этого журналиста, Дона Боллса”.
Мы рассматривали данное дело на основе того, что он сам признался, что он гангстер и кого-то убивал. То есть получается, что его репутации мы повредить уже не могли. В суде первой инстанции фактически все наши предложения были приняты, но когда было сделано предложение о порядке упрощенного судопроизводства, нам было отказано. В США, когда вам отказано в каком-то ходатайстве, вы все равно продолжаете рассматривать дело по полной процедуре. Но в данном случае это был, конечно, особый, иск. Мы передали это дело в апелляционный суд и потребовали ввиду важности дела рассмотреть его безотлагательно, иначе по итогам такого процесса другие газеты просто не смогут работать. С учетом Первой поправки к конституции суд постановил, что это дело не будет рассматриваться, прежде чем оно будет рассмотрено апелляционным судом. И получилось, что решение о прекращении дела все-таки было принято. В других штатах этого не бывает, но у нас в Аризоне все дела, которые рассматриваются в судах первой инстанции, должны и могут рассматриваться независимым апелляционным судом без учета решения предыдущего суда более низких инстанций.
Вот таковы мои соображения. Я как бы продолжил выступление Кевина Гёринга. И сейчас, если у вас есть вопросы, я и г-н Гёринг готовы на них ответить.
М.Блейер-Сойстер
Я тоже с Запада, из штата Калифорния, так что нас здесь двое человек с Запада. Хотела бы задать два вопроса по двум делам, где есть российские иски против американских СМИ,— они широко обсуждаются в российской прессе. Владимир Гусинский, финансист и владелец газет, подал иск в Лондоне против европейского издания “Уолл-Стрит Джорнел” о диффамации, и дело было решено на основе компромисса. Почему Гусинский подал свой иск именно в Лондоне? Второе — это иск Бориса Березовского, еще одного владельца газет и телевидения, против журнала “Форбс”. Газета “Москоу Таймс” опубликовала редакционную статью, в которой утверждается, будто “Форбс” опубликовал эту статью по заказу. В США такую статью нельзя было написать, и некоторые комментарии в российской прессе по поводу этой статьи против Березовского утверждали, что данная статья направлена на ограничение конкуренции на Западе со стороны российских предпринимателей. Как вы считаете, есть ли такая тенденция?
Д.Бодни
Я не хотел бы говорить конкретно об этих двух делах против американских СМИ. Что же касается вопроса, почему был выбран суд именно в Англии, то я считаю, что это тенденция. Англия рассматривается как страна с наиболее благоприятной для истцов правовой системой. У них нет письменной конституции, нет первой поправки, нет такого дела, как “Нью-Йорк Таймс”, нет процедуры, как мы ее называем, представления сведений и показаний с противной стороны,— то есть карты как бы розданы в пользу истца. Кроме того, Лондон — это такой общезападный форум, который благоприятен для подобных действий и для получения компенсации на Западе. Иногда люди, подающие такие иски, просто хотят чтобы их имя стало известным на Западе. И в данном случае истинный мотив — это не только получение какой-то компенсации, а еще и некий скрытый мотив.
Но по всем делам по клевете и в США и в России, я уверен, люди подают в суд, потому что хотят заткнуть рот своей оппозиции и создать для себя благоприятные условия. Это относится к политикам, кандидатам на различные должности, как говорил судья Левал. Но лучше б, конечно, истцы подавали свои иски именно здесь, в своей стране, где они живут.
Есть ли комментарии со стороны российских участников по поводу таких случаев, когда российские предприниматели подают иски за рубежом на американские журналы.
А.Островский
Я бы хотел уточнить, что когда наши предприниматели обращаются за юридическими консультациями, то наши юристы не рекомендуют им судиться в американских судах (я в своем выступлении остановлюсь подробно на этой теме), потому что это слишком накладно в материальном отношении. И кроме того, наше общество никогда в итоге не узнает о результатах этого процесса. Я потом расскажу, как мы делаем привязку к российским судам. Иногда это получается естественно, а иногда это приходится делать искусственно.
Д.Бодни
Я хотел бы задать следующий вопрос: может быть, американская пресса полагает, что российские бизнесмены — это такая легкая добыча? Может быть, дело в том, что, например, очень сложно уточнить, насколько правомерно утверждение, сделанное российским бизнесменом. И очень часто мы слышим общее мнение американцев и мнение, распространенное в России, что российские бизнесмены — это мафия. Может быть, это даже и хорошо, ведь тогда можно доказать, что к ним относятся предвзято. Но на самом деле первоначальные иски российских бизнесменов против американских СМИ происходили до того, как возник вопрос о том, насколько правомерно заключение, что все российские бизнесмены являются мафией.
Американские юристы, которые участвовали в этих процессах, действовали таким же образом, как если бы они участвовали в процессе с участием американских сторон. Я думаю, что иногда в иностранных юрисдикциях легче рассматривать вопросы между американской и российской сторонами. Что касается публикаций, я считаю, что информация о тех делах, которые заслушивались в судах США, все-таки доходит до аудитории. Дело в том, что для того, чтобы поддерживать эти иски нужны очень смелые люди, которые должны сказать американским СМИ то же самое, что они сказали первоначально. Они должны также поехать туда, в США, и это — существенная практическая трудность, одна из многих практических трудностей.
И у меня возникает один вопрос: что вы имеете в виду, когда говорите, что российский суд — это именно тот суд, который нужен российскому бизнесмену. Не хотите ли вы этим сказать, что вы своему клиенту посоветуете подать иск здесь, в России? Может быть, у него здесь бизнес, но почему вы дадите ему совет подавать в суд в России? Мне очень легко ответить на этот вопрос. Я не представляю истца в таких делах, я просто хотел бы дать такой правдивый ответ. Я спросил одного из выступавших, каковы в России права в вопросах опровержения? В этом — возможный вариант ответа. Дело в том, что это краеугольный камень российского законодательства, потому что всякое финансовое урегулирование идет позже. То есть гипотетически я бы сказал: подавайте иск там, где вы имеете репутацию. И обычно такое место — в вашей собственной стране.
В то же время, я не сомневаюсь, что если бы я на вашем месте давал совет российскому бизнесмену, я бы конечно дал ему совет подать иск в Англии. Мне не нравится это, но я это понимаю.
Еще одно хотел бы напомнить. Разница между общей системой США и странами, в которых имеется гражданское право (это ваша страна),— это право на ответ. Это процессуальное средство для того, чтобы получить какое-то моральное удовлетворение. У нас было дело в Верховном суде 20 лет назад — “Майами Геральд” против Томильо”. Что касалось газет, такой закон в США был бы признан неконституционным. Я думаю, что здесь я немного “ущемляю” первую поправку; я считаю, что если бы такие общественные деятели имели право на ответ, это было бы очень хорошо.
