Центр "Право и средства массовой
информации"
Серия "Журналистика и право"
Выпуск 7
Стенограмма заседания 28 июня 1997 г.
4 часть
Д.Жарков
Уважаемые дамы и господа!
Сегодня я бы хотел обратить ваше внимание на некоторые вопросы правоприменительной практики, связанные с рассмотрением исков о защите чести, достоинства и деловой репутации при определении состава участников таких споров, их подведомственности.
Прежде всего стоит проанализировать процессуальное положение истца. Обычно с определением надлежащего истца по таким делам трудностей не возникает. Однако известны уже и некоторые исключения. Так, при предъявлении исков к различным средствам массовой информации после публикации ряда статей известным предпринимателем Михаилом Черным возник вопрос о привлечении в качестве соистцов по делу двух других братьев, поскольку многие утверждения, вызывавшие возражение истца, относились именно ко всем братьям, а не к одному. Правда, суды, рассматривавшие такие иски, подошли к решению этого казуса по-иному, они просто стали уточнять — имелся ли в виду при публикации конкретного утверждения именно истец. Нам представляется такой подход недостаточно правильным. И в данном случае необходимо вести речь об обязательном процессуальном соучастии на стороне истца, ведь суд в порядке ст.36 ГПК РФ может произвести подобное процессуальное действие.
Также в нашем законодательстве до конца не решен вопрос о защите чести и достоинства умерших. Здесь мы имеем, на первый взгляд, две несогласованные нормы. Первая содержится в ст.150 ГК РФ и устанавливает, что нематериальные блага (к числу которых принадлежат честь и доброе имя, достоинство личности), принадлежавшие умершему, могут осуществляться и защищаться другими лицами, в том числе наследниками правообладателя, но это возможно только “в случаях и в порядке, предусмотренном законом”. Вторая норма устанавливает, что “по требованию заинтересованных лиц допускается защита чести и достоинства гражданина и после его смерти”. Таким образом, в первой норме идет речь о вопросе права, а во втором — о вопросе факта, и обратившемуся в суд достаточно будет доказать свой интерес. Однако в данном случае, в силу неотчуждаемости и непередаваемости нематериальных благ речь должна идти уже о защите не субъективного интереса, а публичного интереса (интереса другого лица).
В то же время защита чужого интереса процессуальным законом (п.3 части первой ст.4, ст.42 ГПК РФ) допускается только в случаях, предусмотренных законом. Представляется, что вопрос заинтересованности в защите чести и достоинства другого (умершего) лица вряд ли можно относить к вопросам факта, и тогда можно констатировать, что с иском в защиту чести и достоинства умершего на сегодняшний день может обратиться кто-либо из наследников этого лица. Другим субъектам такого права не предоставлено.
Следует сказать, что в судебной практике уже имеются прецеденты предъявления иска о защите чести и достоинства умершего. Так, в настоящее время в производстве одного из районных судов г.Москвы находится гражданское дело о защите чести и достоинства Софьи Ковалевской по иску Российской академии наук к редакции журнала “Плейбой”. Поскольку решение по делу еще не вынесено, сложно говорить, будет ли удовлетворен иск, или в иске будет отказано по мотиву ненадлежащего лица. Во всяком случае этот вопрос требует своего дальнейшего урегулирования. (В иске было отказано.— Прим. ред.)
Останавливаясь на процессуальном положении ответчика по искам о защите чести и достоинства, следует отметить, что судебная практика единообразно подходит к решению данной проблемы — в качестве ответчика привлекается к участию в деле редакция средства массовой информации и автор публикации. Во всяком случае, такова позиция Пленума Верховного суда России. Изложенная в п.6 Постановления № 11 от 18 августа 1992 г. думается, что эта позиция не до конца может соответствовать действующему гражданскому законодательству. Так, нормами ст.402 и 1068 ГК РФ презюмируется ответственность юридического лица за действия своих работников. В силу этого обстоятельства, на наш взгляд, вопрос о привлечении к участию в деле автора публикации в СМИ должен решаться по-разному. Если автор связан договорными отношениями (как трудового, так и гражданско-правового характера) с редакцией СМИ, то он не может привлекаться к участию в деле в качестве ответчика, но может участвовать в деле в качестве третьего лица на стороне ответчика.
В связи с тем, что автор публикации является лицом, участвующим в деле при предъявлении иска о защите чести и достоинства возникает вопрос о возможности рассмотрения такого иска при наличии одновременно спора об авторском праве на публикацию, ставшую предметом судебного разбирательства. Полагаю, что в случаях, когда в судебном производстве находится дело по иску о защите чести и достоинства, а одновременно имеется производство по делу об оспаривании авторского права на публикацию, вызвавшую диффамационный иск, производство по иску о защите чести и достоинства должно приостанавливаться в соответствии со ст.214 п.4 ГПК РФ до вступления в законную силу решения суда по иску об авторском праве.
Достаточно непростой вопрос об участии в деле автора или соавторов, которые выступили под псевдонимом. Ведь право на имя (псевдоним) является личным неимущественным и неотчуждаемым правом автора, и только он вправе принять решение о раскрытии своего псевдонима. Соответствующие нормы уже есть в Законе РФ “Об авторском праве и смежных правах” (ст.9 п.3, ст.15 п.1). В связи с этими обстоятельствами полагаю, что любые требования суда о раскрытии псевдонима недопустимы, а интересы автора, опубликовавшего свою статью под псевдонимом, на основании упомянутых норм могут быть представлены издателем.
Другим обстоятельством, которое вызывает возражение, является то, что в указанном выше разъяснении Верховного суда РФ предлагается привлекать в качестве ответчика к участию в деле по искам о защите чести и достоинства учредителя СМИ, если редакция СМИ не является юридическим лицом. Однако подобная ответственность не следует из Закона РФ “О средствах массовой информации”, который предусматривает ответственность учредителя лишь за публикации от его имени. Более того, редакция СМИ, если она не зарегистрирована в одной из организационно-правовых форм юридического лица, тем не менее пользуется правами юридического лица, как это в свое время разъяснили Роскомпечать и Судебная палата по информационным спорам при Президенте РФ и согласно ст.31 ГПК РФ обладает процессуальной правоспособностью.
В таком случае, на наш взгляд, редакция независимо от наличия государственной регистрации в качестве юридического лица может выступать ответчиком в суде. Тем более, что учредителем СМИ может выступать сама редакция.
Однако подобная позиция вовсе не относится к участию в деле в арбитражном суде. Ведь ст.22 АПК РФ предусмотрено, что образования, не имеющие статуса юридического лица (в нашем случае — редакция СМИ) могут участвовать в деле лишь в случаях, прямо предусмотренных законом. И этот тезис вполне подтвержден арбитражной практикой в России. Коль скоро мы затронули вопрос о подведомственности исков о защите чести, достоинства и деловой репутации, то необходимо отметить, что АПК РФ (1995 года), вступивший в силу с 1 июля 1995 года, начал относить к подведомственности арбитражного суда споры о защите деловой репутации юридических лиц. Трудно сказать, чем была продиктована логика законодателя в этом случае. Но результат мы имеем налицо. Арбитражные суды фактически не рассматривают иски о защите деловой репутации юридических лиц к редакциям средств массовой информации. Обстоятельств для этого несколько. Первое состоит в том, что ряд редакций средств массовой информации не имеет статуса юридического лица. Второе касается того, что все статьи принадлежат чьему-то авторству и авторству физического лица. В этом случае, как рассматривалось выше, автор как минимум является либо ответчиком, либо третьим лицом на стороне ответчика. Правда, некоторые истцы идут на известные хитрости. Просто не указывают в своем иске в качестве ответчика автора статьи, а просят вызвать в его суд и допросить в качестве свидетеля. Однако подобные требования не удовлетворяются, поскольку согласно ст.51 Конституции РФ никто не обязан свидетельствовать против себя, а тем более также фактически разрешается вопрос о правах и обязанностях подобного “свидетеля”. А также производство по делу прекращается и потому, что арбитражный суд не может своим решением разрешить вопрос о правах и обязанностях лиц, не привлеченных к участию в деле. В свою очередь физические лица не могут быть в арбитражном суде ни ответчиками, ни третьими лицами.
И последним аргументом, который стоит употребить в пользу неподведомственности подобных споров арбитражному суду, является то, что данные споры — о защите нематериального блага, а поэтому их нельзя отнести к экономическим, которые рассматривает арбитражный суд, несмотря на то, что их рассмотрение прямо отнесено к юрисдикции арбитражных судов.
Но в этой ситуации дуализма судебной системы хуже всего другое. Реальность такова, что в силу разных перипетий нарушенное право может быть оставлено без защиты как судом общей юрисдикции, так и арбитражным судом по мотиву неподведомтсвенности, а вот это уже является нарушением конституционного права на судебную защиту, чего допустить категорически нельзя.
Таким образом, на мой взгляд, новеллу о подведомственности споров о защите деловой репутации юридических лиц стоило бы исключить из Арбитражного процессуального кодекса России.
Д.Закер
Насколько я понимаю, главное различие между двумя нашими системами с точки зрения баланса ценностей связано с мнением, с вопросом о мнении. По российским законам подано и выиграно много исков в таких случаях, когда по американским законам и по мнению американских судей это было мнение, подлежащее защите. Вот пример — когда кого-то называют фашистом, скажем, Жириновского или других, они подают в суд и выигрывают. Я расскажу вам об аналогичных делах (именно в связи с этим же словом “фашист”) в США, где результаты были совсем другими.
Сперва хотел бы описать американский подход к вопросу о мнении. На основе английского общего права и нашего собственного колониального опыта беспристрастного справедливого комментария и мнения в форме критики, в выражении мнения имелись определенные ограничения. То есть вы не имели права критиковать кого бы то ни было безнаказанно.
В настоящее время мы действуем уже не по общему праву, а на основе конституции и решений Верховного суда. Например, дело “Нью-Йорк Таймс” против Салливана”, которое мы не раз уже упоминали. Примерно десятью годами позднее Верховный суд вынес постановление, где написано, что в соответствии с первой поправкой ложной идеи нет, и справедливое мнение основано на соревновании идей, а не на мнении судьи или присяжных. Иск о диффамации может быть подан только в связи с ложными сведениями, их несоответствием фактическому положению дел, если это возможно доказать, и в соответствии с этим предоставлена очень широкая защита любым эпитетам и оскорблениям, критике, обзорам, субъективным мнениям, спекуляциям, выдумкам,— то есть всему тому, что появляется в публичных спорах и не является выражением фактической информации. Хотя это могут быть очень оскорбительные и порочащие репутацию и честь человека материалы, но этого по американской системе не достаточно для подачи иска по гражданскому законодательству, и тем более по уголовному.
Итак, казалось бы, мнение это защищено, но всё не так просто. Ведь вы можете сказать: “Ну, это всего лишь мое мнение”,— но это не значит что вы автоматически окажетесь под защитой. Аналогично, если такое мнение выражено в газете от имени редакции, это не значит, что вы уже имеете иммунитет от любой ответственности. Прежде нужно определиться с точки зрения процедуры, а это вопрос права, а не факта,— ведь иск будет рассматривать судья, а не присяжные,— и поэтому для журналистов очень хорошо, что дела прекращаются на ранних стадиях рассмотрения,— иначе пришлось бы платить значительные судебные издержки.
На каких факторах сосредотачивают свое внимание суды при анализе таких вопросов? Конкретная формулировка, острота данного выражения и то, может ли быть объективно доказана данная формулировка, наконец, общий характер сообщения. Начну с последнего, это легче всего. Суды считают, что это информация, помещенная в редакционной статье или карикатуре или в обзоре кинофильмов, например, или ресторанов и так далее, или в каком то очень жарком политическом споре, или по трудовым вопросам. Все это очень важные факторы, которые помогут публике понять: возможно, это преувеличение или просто риторический вопрос и субъективное выражение мнение автора, а не выражение факта.
Вот два примера: в Верховном суде рассматривалось одно дело — профсоюзный трудовой спор. Члены профсоюза (или, вернее, профсоюз) в одной из публикаций назвали предателем не члена профсоюза. Он подал в суд и дело дошло до Верховного суда. Суд постановил, что в некоторых контекстах предатель — это могло быть фактическое утверждение, то есть если он был, допустим, стукачом, передавал информацию врагу,— это был бы действительно предатель. Однако в профсоюзном конфликте ясно, что люди очень оживленно переругивались, и кроме того, здесь было ясно, в каком контексте употреблялось слово “предатель”: предатель — потому что не вступил в профсоюз, а не потому что он сотрудничал с врагом. Это было ясно с самого начала. Все факты были установлены, и в постановлении Верховного суда говорилось: если вы сможете установить реальные факты и придать им субъективную окраску — разумную или неразумную, приемлемую для многих или нет — это не имеет отношения к делу. Например, если вы пишете рецензию на фильм и говорите, что актриса играла ужасно, то такая оценка абсолютно четко защищается американским законодательством. То есть контекст рецензии или статьи является ключевым фактором.
Еще один пример из работы Верховного суда. Это касается слова “шантаж”. Шантаж является преступлением. Шантаж — это попытка получить какие-то уступки у другого человека, поскольку вы имеете какую-то власть над ним. Но это слово было использовано в какой-то публичной встрече, потому что была попытка получить какие то уступки у города, а строитель, в свою очередь, хотел купить землю в городе. Была сказана фраза: “Это шантаж”. Это было опубликовано в газете, и строительная компания подала иск, то есть, другими словами, эту компанию обвинили в преступлении. Однако решение было такое, что это не было признано обвинением в преступлении; это была просто дискуссия, где была применена такая вот гипербола. И все прекрасно знали, о чем велся спор,— что возникла очень сложная проблема с продажей этой земли, и стоял вопрос, получит ли та компания какие-то уступки от этого города. И хотя трудно сказать, была ли то разумная формулировка, но суд постановил, что это не было обвинением в преступлении.
То же самое происходит, когда высказываются какие-то предположения. Дело в том, что определенные слова могут оказаться под защитой. Например, так можно сказать, если в статье делается какое-то предположение: например, какой-то человек ведет себя не очень рационально на встречах. То есть вы, может быть, что-то подразумеваете: может, он по-вашему, пьет слишком много. Но вы же не утверждаете это, а лишь задаете вопрос, и это ваше заключение, ваше предположение будет защищено. Иными словами, если ясно, что выступающий выражает субъективное мнение, а не утверждает, что имеет в своем распоряжении факт, который можно проверить, то это является мнением.
Давайте обсудим дела со словом “фашист”, “фашистский”. Я думаю, что, может быть, кто-то еще сможет подробно рассказать об этом. Я знаю, что Жириновский и другие подавали иск на своих политических противников за публикацию материалов, в которых их сравнивали с фашистами. Что-то в прессе было о том, что Жириновский является самым популярным фашистом в России. Были аналогичные дела и в США, например, я могу сказать, что наши результаты были диаметрально противоположны тем, что были в России. Например, консерватор Бакли придерживается правых убеждений. Он писатель, и его обозвали “попутчиком фашистов”. Бакли подал иск и проиграл. Суд решил, что значение слова “фашист” очень неточно, оно используется в политических дискуссиях слишком широко, и невозможно доказать, является ли это утверждение ложным или правильным,— это слишком большая гипербола. В другом деле (оно рассматривалось в прошлом году) была статья в газете — критика одного из правых кандидатов. Он идет по пути европейской идеологии, и все это можно охарактеризовать словом “фашист”. Помимо этого его обозвали “антисемитом”. Он подал иск и проиграл. Суд решил, что это была гипербола, что это слишком общее, слишком двусмысленное заявление. Дело в том, что в статье не говорилось о том, что, например, мы выяснили, что он является членом фашистской партии. Я хотел передаю микрофон Брейди Вильямсону. Он еще остановится на нескольких делах, укажет на существующую разницу и также объяснит, по какой причине эта разница возникает.
Б.Вильямсон
Мы с Джоном Закером — оба юристы, мы также имеем одни и те же убеждения, потому что мы представляем американские СМИ и мы защищаем СМИ в диффамационных делах. И всегда существует риск, что человеку, который выступает вторым, ничего не останется говорить, потому что первый уже все сказал. Дело в том, что предыдущий оратор уже все хорошо сказал. И учитывая это, а также то, что здесь очень жарко, я буду краток.
Меня поразили в выступлениях судей слова о том, что законы каждой страны формируются под воздействием истории этой страны. И я думаю, мы уже знаем о том, какая разница возникает в результате различной истории разных стран. Мы говорим сегодня о праве в США и в России. Наше диффамационное право имеет, конечно, некоторые общие точки, но здесь очень много и разных положений. Мы можем учиться друг у друга, и поэтому такие семинары очень важны.
Российское право и американское право очень четко проводит разделение между фактом и мнением, но это различие очень по-разному трактуется и в теории, и в практике. Российский уголовный кодекс наказывает диффамацию, но говорит также об оскорблениях, которые не требуют доказательств своей ложности. Ваша конституция защищает личную жизнь, честь и достоинство. Также право свободы слова и также право выражать свое мнение. Однако есть какое-то определенное напряжение в этих положениях. Такое же, как и в первой поправке американской конституции. И право, общее право, говорит о том, что репутация человека должна быть защищена. И у нас есть разграничение между фактом и мнением. И если мы будем говорить о том, какая напряженность существует между этими правами, мы должны говорить об определениях: что такое факт и что такое мнение. И в той и другой системе права сделать это иногда очень трудно.
В США газета может публиковать статью о мэре города, и там может говориться, что 20 лет назад мэр был арестован и его осудили за мелкое воровство. И в той же самой газете там может быть редакторская статья, где высказано мнение о несоответствии мэра его должности. Два предложения: первое — мэр был арестован 20 лет назад и был приговорен за мелкое воровство; второе предложение — он должен уйти со своего поста, потому что он не соответствует занимаемой должности.
Первое предложение — мы наверное согласимся —- это утверждение факта. Мэр либо был, либо не был арестован и был, или не был приговорен 20 лет назад. И, возможно, если обратиться к документам и проверить, насколько верным является это утверждение, то это может быть доказано. Не важно, кто будет нести бремя доказывания, но это может быть доказано. Второе предложение — это высказывание мнения, во всяком случае, в американском праве. Это заключение, которое защищено как конституцией (первая поправка), так и привилегией добросовестных комментариев.
Первое утверждение касается вопроса о факте: был арест или не был,— и если это лживое утверждение, то тогда можно подавать иск о диффамации и даже, может быть, выиграть этот иск. Второе предложение в американском праве почти наверняка не подпадает под действие законов о диффамации, за исключением случаев (это очень важно), если первое утверждение было неправильным. Ведь даже если человек выражает мнение, какое бы гиперболическое оно не было, оно должно основываться на фактах. Должна быть какая-то база для того, чтобы поддержать это мнение, и если этот факт оказывается верным, тогда выражение мнения или заключения уже не подпадают под действие диффамационного закона.
Джон привел вам примеры дел, которые рассматривались в Америке, и я хочу в заключение вернуться к тому, что сказал судья Левал: очень важна разница в традициях. Давайте посмотрим на слово “мафия”. Это слово имеет одно конкретное значение в Италии. Несколько иное значение оно имеет в Америке. А в России оно имеет третье, совсем иное значение. Мы можем сказать то же самое о слове “фашист”. Джон правильно отметил: в США еще не было выигранного иска, когда кого-то обвиняли и назвали фашистом, потому что это слово — двусмысленное, это — риторическое слово. Трудно доказать, правильное это утверждение или нет. В вашей стране, учитывая ваш опыт и тот факт, что ваша страна потеряла 30 млн. человек во Второй мировой войне, можно сказать, что это слово имеет иное значение. Мы в США потратили 200 лет для разработки нашего конституционного права. Мы не хотим этим сказать, что у нас что-то лучше, или у вас что-то лучше. Мы желаем вам успехов в вашим экспериментах. Потому что демократия является именно экспериментом. Мы желаем успехов в разработке диффамационного закона. Я хотел повторить слова судьи Левала: “Здесь есть связь между энергично развивающейся прессой и демократией”. В нашей стране общество достигло баланса, который отражен в конституции и праве. Если возникнет угроза ошибки при выборе между свободой прессы и репутацией какого-то лица, если мы только попытаемся сделать ошибку в конкретном деле, наша страна всегда выскажется в пользу свободы слова, свободы самовыражения в нашей демократии. А вы еще только должны будете сделать свой выбор. Этот выбор не делается быстро. Это не простотой выбор, и мы желаем вам успехов.
Г.Терри
Несколько лет назад в деле Милковича, которое рассматривалось в Верховном суде, было записано, что в США не существует конституционной защиты в отношении выражения мнений. И в то же время вы говорите, что в США мнение защищено. Объясните, пожалуйста, аудитории, что вы имеете в виду. Как это получается?
Д.Закер
Ну это провокационный вопрос. Вы, конечно, знаете, что в решении по делу Милковича Верховный суд записал, что мнение не защищено автоматически или, проще сказать, что это не означает, что защиты нет, но только чистое мнение, то есть настоящее мнение, субъективное выражение мнения имеет конституционную защиту, потому что порочащие сведения нужно объективно доказать и проверить фактическими данными. В частности то, что я говорил насчет “шантажа” и “предателя” — это как раз эти случаи. И во всех федеральных судах, и судах штатов это было подтверждено. Формулировки в разных штатах неодинаковые, но смысл примерно тот же самый. То есть нужно установить объективную ложность сведений. Причем по каждой такой публикации необходимо провести новое дополнительное расследование, дознание. Если кого-то назвали негодяем, например, или дураком, идиотом, безмозглым дураком, как говорили сегодня в связи с одним из дел о клевете в России, сегодня, я уверен, одного лишь такого слова будет недостаточно для того, чтобы выиграть дело в американском суде, потому что доказать такие вот эпитеты объективно невозможно. Как доказать: дурак или не дурак? Ну, а такие слова, как “шантаж” или “предатель”, должны рассматриваться в конкретном контексте.
Б.Вильямсон
Хотел бы добавить — вспомнить одно из выступлений, которое мы все здесь сегодня слышали. Джон прав, нужно доказать лживость или истинность утверждения — вот в чем вопрос. И поэтому наше коллективное обсуждение относительно бремени доказывания имеет такое большое значение. У вас одна система, у нас другая система, и это не просто чисто семантический вопрос,— все зависит от способности юриста. Бремя доказывания — это очень важный вопрос.
В.Гудкова
Не могли бы вы все-таки уточнить границу между оскорблением и выражением мнения. Потому что существуют такие выражения мнения что истинность или ложность их проверить невозможно, потому что они — просто выражения в грубой форме. Отграничиваются ли в американском праве каким-то образом выражения мнений от самых настоящих оскорблений?
Дж.Закер
Очень дельный вопрос, спасибо. Законы полны иронии: и американские законы, и российские. И в частности, американские законы о СМИ считают, что чем грубее выражение, тем оно безопаснее, и поэтому закон главное внимание уделяет тому, насколько серьезно и насколько фактическим является это утверждение. То есть, если обозвать кого-нибудь “гад” в политическом контексте, в контексте политического спора, то слушатели, конечно, поймут, что это просто мнение и это не имеет фактического значения. В этом — основное различие, в силу которого люди в других странах не понимают американских законов. Здесь получается: чем грубее выражение, тем труднее, невозможно доказать, что это — фактическое утверждение, и поэтому оно не может быть предметом иска о защите чести и достоинства от диффамации. Любое преувеличение допустимо, а выражение такого факта наказуемо. В связи с этим хотел бы добавить: если обозвать кого-нибудь
“дурак”, то это же невозможно понять буквально,— это такое риторическое значение.Что же касается мнения, как и оскорбления, то Вы, очевидно, хотели спросить: “Если я скажу, что это просто мое мнение, буду ли я защищена?” Нет, это не так. Об этом говорил Дэвид Бодни. Если Вы обзовете какое-то свое выражение своим мнением, то этого недостаточно, чтобы оградить Вас от ответственности. “По моему мнению, этот мужик алкоголик”,— возможно, Вам придется нести за такое выражение юридическую ответственность, даже если Вы сделали это в споре или в редакционной статье. Потому что есть какой-то намек на факты. Возможно, он действительно реально алкоголик. Однако, если Вы скажете: “Каждый день этот человек выпивает за ужином бутылку вина, и значит, он алкоголик” (и это действительно так — по бутылке вина он выпивает, хотя он и не напивается и он не алкоголик),— то в данном случае факты будут верны, и подавать на вас в суд он не сможет. Надеюсь, Вы понимаете разницу в соответствии с американским законом: Вы изложили истинные факты, что он выпивает бутылку вина за ужином, а дальше уже идет ваше мнение, что по вашему, он алкоголик. Очевидно, это мнение не наказуемо.
Б.Вильямсон
В истории и традициях каждой страны есть определенные вещи, которые играют важную роль. В США — это традиции политических споров, когда на политической сцене используются оскорбления, эпитеты и так далее. Даже А.Линкольна, очень уважаемого у нас президента, в связи с его внешностью называли обезьяной и так далее. И даже сегодня используются выражения, хотя и не столь крепкие, какими они были на политической арене в XIX веке.
И в этой стране тоже есть традиции, и на основе этих традиций сформирован ваш закон — и так и должно быть. Это очень важно для американской демократии, чтобы права прессы защищались более четко, чем права отдельных граждан. Но все-таки наша демократия уже утвердилась и окрепла, а в России она только развивается; можно ли наш принцип применить в таких условиях? Нет, у каждого своя история, свои традиции и поэтому свои законы. Хотел бы сказать, что через 8 лет после принятия американской конституции был принят закон об иностранцах, согласно которому было криминализовано оскорбление государственного чиновника, и одна политическая партия применила этот закон против представителя другой партии и по этому закону были наказаны люди. Через три года президент объявил амнистию. Поэтому за весь период с начала XIX века эти законы больше не применялись. Американская демократия действительно приняла закон для защиты чувств государственных чиновников, однако за 200 лет американцы поняли, что люди теперь имеют больше возможностей выражать свое мнение о госчиновниках, у которых шкура не такая уж тонкая.
В.Монахов
Я бы хотел продолжить вопрос профессора Терри насчет истории, традиций и взаимообменов наших подходов, существующих в наших правовых культурах. Вопрос связан с использованием института присяжных в вашей правовой системе. Просьба оценить, в каких случаях и насколько эффективно используется этот институт применительно к нашей сегодняшней теме — теме защите чести и достоинства,— потому что вопрос об установлении института присяжных, расширении предмета правоведения, в том числе именно в такого рода делах — уголовной и гражданской диффамации — у нас уже дебатируется. Просьба прокомментировать использование этого института в вашей правовой системе.
Б.Вильямсон
Сегодня присяжные играют в данных делах совершенно другую роль. Вот Сэнди Бэрон каждый год собирает статистику, которая показывает, что когда дела доходят до суда присяжных, и примерно 78% таких дел СМИ проигрывают, но после этого примерно 2/3 всех дел в порядке апелляции возвращаются в суд; и объемы компенсации ущерба все возрастают благодаря суду присяжных. И компенсационные издержки, а также карательные издержки, их объемы, действительно составляют астрономические суммы, хотя они и ограничены, но в ряде случаев кажется, что для них ограничений не бывает. Миллионы долларов, десятки миллионов долларов выплачиваются в пользу истцов. Поэтому сейчас мы считаем, что присяжные не симпатизируют СМИ.
Присяжные имеют широкие полномочия, и мы не имеем права отказаться от суда присяжных. Наш опыт показывает, что присяжные симпатизируют истцам, а не СМИ; они считают, что истец — действительно пострадавшее лицо, если даже это очень богатая компания или очень богатые люди,— все равно, раз мы на них нападаем, то они — потерпевшие.
Но вообще-то нам пора заканчивать наше выступление. Хотел бы упомянуть такую фразу, которую мы часто употребляем: “Разработка законов — это как производство колбасы: может быть, вам и понравится результат, но саму технологию вы не хотите знать”. Так вот журналисты — как они вообще работают? Это похоже на производство колбасы. Сама работа не очень то красивая — давление большое и скорость большая, ошибки неизбежны,— поэтому технология этой работы неприглядна, хотя она и очень важна. Это очень трудно объяснить присяжным, потому что они не имеют представления об этой работе, работе журналиста. Они только потребители информации, а не ее производители. Так что мы предпочитаем, чтобы дела о защите чести и достоинства рассматривались судьей,— таким как судья Левал.
С.Бэрон
Я хотела бы представить Александра Рувимовича Ратинова Он возглавляет правовой отдел Фонда защиты гласности. Этот Фонд защищает СМИ и права СМИ во всей России.
А.Ратинов
Уважаемые коллеги! Я — Александр Ратинов из Фонда защиты гласности, представляю его юридическую службу. Я бы хотел продолжить размышления о факте и оценке, факте и мнении, о чем уже говорили до этого наши американские коллеги. Мне представляется, что эта проблема различения фактической информации и оценки является одной из кардинальных проблем, потому что множество конфликтов разрешаются неправильно. Различие это недоступно многим работникам правоохранительных органов, судьям и далеко не всегда учитывается работниками СМИ.
Ну, что касается судей, то их можно все же понять, потому что дела этой категории — дела сравнительно новые. Нет достаточно наработанной судебной практики, отсутствует достаточно внятные руководящие указания пленума Верховного суда. Однако есть и еще одна причина, по которой возникает множество сложностей при разрешении этой категории дел. Дело в том, что сама специфика этих дел такова, что она вообще то не находилась в поле зрения профессиональной подготовке юристов. Деликты такого рода совершаются с помощью продуктов речевой деятельности или посредством этой продукции. Здесь corpus delicti заключен в самом тексте. Никаких других источников доказательств по делам этой категории быть не может: ни свидетельских показаний, ни следов, ни других источников,— все в тексте. И анализ текста, понимание текста не всегда было доступно даже хорошо образованному юристу.
Я утверждаю, что это — одна из горячих проблем для СМИ, потому что мониторинг нарушений, связанный с деятельностью и ответственностью СМИ, показывает, что 70% и даже более конфликтов, связанных с такого рода делами — это конфликты на почве ущемления чести, достоинства и деловой репутации. Причем это — данные за прошлый год, а только за первые три месяца этого года, если сравнить с тремя месяцами прошлого, количество конфликтов, зафиксированных нашим мониторингом, возросло в 10 раз.
Дело в том, что когда говорят о различии факта и мнения, мне кажется, что мы допускаем некоторую некорректность в постановке вопроса. Потому что в текстах СМИ содержатся не факты, а сообщения о каких-то событиях. Ну, а что касается факта, то сложность этого понятия и в науковедении, и в гносеологии, и в логике приводит к тому, что подчас фактами называют бог знает что, в то время как факт — это просто знание, достоверность которого установлена и доказана. Мне в этой связи вспоминаются слова одного героя в пьесе “Любовь Яровая”, где матрос Швандя говорил: “Это, товарищи, не факт,— это на самом деле так было”.
И вот мне представляется, что соотношение так называемого факта и мнения должно быть переформулировано в соотношение события и оценки, мнения об этом событии, суждения об этом событии. И те примеры, которые приводились американскими коллегами, только подтверждают необходимость именно этого: событийной информации и оценочной информации. А фактом информация становится тогда, когда достоверно установлено соответствие действительности того или иного сообщения.
В статье 43 Закона о СМИ, в статье 152 Гражданского кодекса говорится о “сведениях, не соответствующих действительности”. Но сведения имеют двоякий смысл. Сведения как сообщения о каком-то событии или явлении, предмете, лице, действии, процессе,— то есть сообщение бытийного характера, событийного характера,— оно, действительно, может или соответствовать, или не соответствовать действительности. Оно может быть или истинным или ложным.
Хотя ложность, в том понимании, которое здесь предлагалось, на мой взгляд, не вполне точно. В формальной логике, действительно, оперируют понятиями истинности и ложности. Но эта академическая пара не вполне точна с точки зрения нравственно-психологической характеристики лжи. Ложь — это не все то, что не соответствует действительности. Ложь — это не антоним истине. Лжец — это всегда человек, который осознает несоответствие действительности сообщаемой информации. Я думаю, что и соотношение между фактом и мнением — это, конечно, не соотношение между формой и содержанием. Мне представляется, что нужно говорить о бытийной или событийной информации, и о сведениях, которые относятся к какому-то явлению, событию, факту, процессу, предмету, человеку, деятельности и так далее. Они действительно могут соответствовать действительности или не соответствовать действительности. Но сведениями также являются и вербальные факты, и наши оценки, суждения, идеи, представления,— то, что следует именовать, на мой взгляд, оценочной информацией.
Вот такая оценочная информация не может быть опровергнута по решению суда. Она оспаривается в порядке полемики, в порядке отзыва, и распространение ее, на мой взгляд, не должно влечь за собой ответственности, за исключением случаев, предусмотренных законом,— когда распространение такой информации прямо запрещено Конституцией, Уголовным кодексом, то есть когда речь идет о распространении сведений, идей и представлений, возбуждающих национальную рознь, призывы к насильственному изменению конституционного строя и тому подобное.
Вот теперь, вспоминая дела, которые уже прошли и которые здесь уже упоминались,— споры Жириновского, который все выиграл Жириновский,— у Гайдара, у Козырева, у “Известий”, еще у какого то количества средств массовой информации, — споры, которые успешно выиграли Русское национальное единство,— несомненно, профашистская организация, которая даже в своих уставных документах, зарегистрированных Министерством юстиции, записала слова о расовом превосходстве, слова о евгенике, как основе о национальной политике и т.д.,— все выиграли в результате того, что все споры захлебывались в политизированных дискуссиях по вопросам истории, философии социологии, генетики, культурологии, антропологии и т.д. Мне приходилось заниматься изучением этих дел, я изучал все дела этой категории, которые возникли в нашей стране, и по всем этим делам, конечно, имела место совершенно бесстыдная демагогия, смещение разрешения конкретного юридического вопроса в сторону, очень далекую от правовой проблематики,— в частности, от оценки данного юридического сюжета.
Итак, я повторяю: я полагаю, что оценочная информация, за исключением той, распространение которой запрещено законом, не может быть предметом судебного спора, или, во всяком случае, она должна быть четко дифференцирована и не может быть опровергнута по решению суда. Нельзя опровергать правильность или неправильность оценки идеологии — фашистской, коммунистической — нельзя опровергать, предположим, суждение о том, что избрание Президента Ельцина на второй срок — это благо для России или наоборот, хотя в этом суждении, в этой пропозиции содержатся и фактуальная, событийная информация: говорится об избрании Президента.
Должен вам заметить, что разведение этой событийной и оценочной информации во многих случаях дело очень не простое. Те примеры, которые приводили мои американские коллеги, достаточно просты. Но ведь во многих текстах мысли автора бывают закамуфлированы, многие сообщения представляют собой совокупность и событийных, и оценочных суждений. Нередко возникают большие трудности при решении вопроса о том, соответствует или не соответствует сообщение действительности, и что именно должно быть оценено по критерию истинности, а что представляет собой мнение собственно критическое, запрет которого был бы ограничением слова и свободы массовой информации, ограничением права на свободу самовыражения.
Нужно сказать, что в сложных случаях суду не под силу решить этот вопрос, ведь для этого требуются специальные познания, требуется привлекать для этой цели специалистов в пограничной области знания — филологии, языкознания, лингвистики и психологии, в том числе психологии речи, психологии массовых коммуникаций. По этому поводу были разработаны специальные рекомендации о порядке проведения такого рода экспертиз — главным образом, по делам о межнациональных отношениях,— но, понимая необходимость применения специальных познания и консультаций в форме судебной экспертизы, помощи специалистов, Фонд защиты гласности совместно с Центром “Право и СМИ” провели одну исследовательскую работу силами крупных специалистов в области психолингвистики, филологии на тему “Унижение чести и достоинства, оскорбление и ненормативность в текстах СМИ”. Я думаю, что издание такой работы поможет и юристам и журналистам, обеспечит, во всяком случае, для журналистов соблюдение правил техники профессиональной безопасности. Спасибо.
Ф.Кравченко
Тема моего доклада сформулирована в двух вариантах: в русском варианте — “Обоснованность применения принципа презумпции невиновности в отношении публикаций в СМИ”, в английском варианте найдена, как мне кажется, более удачная модель — там она сформулирована в форме вопроса “Обосновано ли…” и так далее. Хотелось бы сохранить эту вопросительную форму, поскольку окончательный ответ, видимо, дать на него нельзя. Для того, чтобы была понятно суть того, о чем я буду говорить, я бы хотел сказать, что практически все проблемы, связанные с правом СМИ, которые сегодня обсуждались, возникают из-за того, что СМИ публикуют негативную информацию; когда СМИ кого-то хвалят, Никаких нарицаний, как правило, ни с одной стороны не бывает. Но в том то и ценность СМИ, что они могут критиковать и этой критикой что-то делать. И вот здесь они наталкиваются на массу юридических сложностей.
Ю.М.Батурин оставил нам в наследство вот эту схему, и хотелось бы к ней обратиться. Мы видим, что здесь множество факторов, которые могут положительно или отрицательно влиять на положение истца и ответчика в спорах о защите чести и достоинства. И в случае, если это уголовный состав,— клеветы или оскорбления. В российской практике все время идет поиск обходных путей, и вот один из таких обходных путей был найден. Я думаю, что эта находка относится приблизительно к 1994 году, хотя она постоянно обсуждалась и до этого. Это тот случай, когда истцы или пострадавшие прибегают к аргументу: “В отношении меня нарушена презумпция невиновности”. То есть тогда, когда публикуется критическая информация, во многих случаях она граничит в большей или меньшей степени с составами уголовных деяний. Тогда пострадавший говорит: “Да, но меня же по суду не привлекали к ответственности за это деяние, следовательно, я могу автоматически заявить претензии”. Таким образом удается обходить все вот эти многочисленные факторы, требующие скрупулезного анализа, и применять принцип презумпции невиновности во всех без исключения жизненных ситуациях.
В полемике право на ответ, право на опровержение или, может быть, даже не в СМИ, а просто выступления, стало расхожей монетой,— когда говорят, что нарушена презумпция невиновности, и в гражданских спорах (я чуть позже приведу одно из дел, более других оставшееся в памяти, хотя таких дел множество), и по уголовной категории дел,— хотя там, казалось бы, презумпция невиновности могла быть использована только на стороне СМИ. То есть если СМИ обвиняют в том, что они нарушили уголовный закон, то презумпция невиновности должна работать на них, ан нет — есть дела, в которых она в зеркальном отражении работает против них.
Принцип презумпции невиновности в российском законодательстве закреплен в ст.49, и то, что я хотел бы обсудить сегодня, закреплено в п.1 ст.49 Конституции. Формулируется это приблизительно следующим образом: “Каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным до тех пор, пока его виновность не будет доказана в установленном законом порядке и установлено вступившим в законную силу приговором суда”. При применении этой нормы, а также норм международно-правовых актов Всеобщей декларации прав человека, Международного пакта о политических правах и Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Кстати, на последнем стоило бы остановится чуть подробнее, потому что, как совершенно правильно сегодня упомянули в дискуссии, видимо, она в ближайшее время будет иметь непосредственное действие и для России. При этом я сознательно не касаюсь американской практики — я надеюсь, что участники конференции из США расскажут, как там обстоит дело,— если это будет интересно, разумеется.
Так вот, первый момент, который необходимо подчеркнуть,— это определение тех, кто может претендовать на защиту презумпции невиновности. Как те акты, которые я назвал, так и 49 статья формулирует это как “обвиняемый”. И здесь встает первый вопрос, который многими юристами решается по-разному: “Кто является обвиняемым?”. Если исходить из четкого смысла статьи, то Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР раскрывает его в статьях 46, 143, 144, 148 как “лицо, которому предъявлено обвинение”. Европейский суд по правам человека также использовал эту формулировку: он определил это как официальное уведомление лица компетентным органом о том, что оно подозревается в совершении уголовного преступления. Как только предъявлено человеку постановление о привлечении его в качестве обвиняемого, он с этого момента может прибегать к презумпции невиновности. Затем наметилась тенденция более широкого толкования. Причем в последнее время широта этого толкования стала просто необъятной. Прежде всего, в 1970 г. в деле “Делькорт (?) против Бельгии” Европейский суд по правам человека впервые задался вопросом о том, что предъявление обвинения может иметь не столько формальный характер, сколько материальный: если что-то против человека предпринято реально. И в 1982 году это было сформулировано как “любые другие меры, подразумевающие такие подозрения, которые могут серьезно повлиять на положение подозреваемого”. Это может быть выдача ордера на арест, личный обыск, обыск жилого помещения и так далее. Вот как только против человека начинает работать государственная система — тут же он может прибегнуть к защите презумпции невиновности.
Я сейчас говорю как бы о юридическом понимании презумпции невиновности, потому что обвинение в русском языке может иметь значение просто голословного утверждения, обиходной оценки человека негативным образом. Скажем, когда В.Черномырдин охотился на медвежат, кто-нибудь мог вполне обоснованно назвать его убийцей. Да, он убил медвежат,— следовательно, он убийца, и здесь встает еще один очень интересный вопрос: является ли терминология, употребляемая журналистами (а журналисты обычно говорят не только на юридическом языке, ссылаясь на статьи уголовного кодекса, сколько на обычном русском языке, которым пользуется обыватель),— является ли это основанием для упоминания презумпции невиновности, даже если соблюдено первое условие, то есть если человек является обвиняемым? Видимо, все-таки нет, поскольку, с одной стороны, это относится, безусловно, к какой-то оценочной информации: если журналист не сообщает, что человек был привлечен к уголовной ответственности или отбывал наказание в местах лишения свободы по статье такой-то за убийство, а просто говорит, что он убийца, то он высказывает свое мнение. И надо сказать, что это мнение достаточно четко защищено и знаменитыми двумя 19 статьями, и 10 статьей Европейской конвенции о правах человека.
Еще один аргумент, достаточно часто употребляемый,— я просто приведу для примера одну цитату. В одной совершенно не относящейся к судебной полемике, довольно скучной теоретической работе было сказано: “Ничьи и никакие суждения и выводы о виновности лица до вступления в законную силу обвинительного приговора не имеют юридического значения. Они недопустимы как с позиции права, так и нравственных начал. При этом имеются в виду устные и письменные заявления, интервью, публикации средств массовой информации. Они противоречат принципу презумпции невиновности, нарушают российские законы,— например, закон о средствах массовой информации,— дезориентируют общественное мнение, преждевременно незаслуженно компрометируют обвиняемого, оказывают негативное влияние на судей”.
Вот это — пример неопределенности, поскольку ни в одном из законов пока не употребляется термин “презумпция невиновности” и не распространяется на журналистов, хотя такие попытки постоянно предпринимаются. Последняя из них датируется началом этого года — это законопроект “О телевизионном и радиовещании”, где впрямую все телевещательные и радиовещательные организации впрямую обязываются соблюдать презумпцию невиновности, не нарушать ее. Хотя, в общем-то представляется, исходя из того, что я сейчас хотел бы вам рассказать, что журналист презумпцию невиновности нарушить все-таки не может.
Так вот, аргумент, который может иметь если не юридическое значение, то, во всяком случае, может быть понятен обывателям,— это то, что может быть оказано влияние на судей. По этому вопросу неоднократно возбуждались иски и в России, и за рубежом. Судебная палата по информационным спорам опубликовала заявление об уголовном преследовании газеты “Вольная Кубань”, где судья на критику своего приговора отреагировал неадекватно: он возбудил уголовное дело по статье 1761 Уголовного кодекса РСФСР “Вмешательство в разрешение уголовных дел”. При этом старая редакция УК позволяла трактовать это чрезвычайно широко: “воздействие в любой форме на судей и народных или присяжных заседателей”. Сегодняшняя редакция этого закона звучит совершенно по-другому: не “воздействие”, а “вмешательство”. То есть видна воля законодателя оградить все-таки тех, кто выражает свое мнение, от обвинений в давлении на суд. Хотя суды, разумеется, достаточно ревностно реагируют на попытки комментария тех дел, которые находятся у них в производстве.
Один из европейских примеров — это дело “Санди таймс” против Великобритании”, которое рассматривалось Европейским судом по правам человека в 1979 году. Там ситуация состояла в следующем: заявители, газета “Санди Таймс”, подготовила репортаж о том, что одна из фармацевтических компаний выпускает препарат, вредный для здоровья, при этом дело по тому же основанию уже находилось в суде,— судились потребители этого лекарства, пострадавшие от его применения. Когда фармацевтическая компания узнала, что готовится такая публикация, она обратилась в суд и наложила запрет на распространение этих сведений. Это было подтверждено также в суде высшей инстанции, приговор был оставлен в силе и поступил в Европейский суд по правам человека. Последний же привел достаточно жесткие аргументы в пользу того, что газета все-таки имеет право публиковать информацию о делах, которые находятся в производстве, причем другие комментарии распространяют это правило о допустимости рассказа о неправомерных действиях любого лица также и на случаи, когда уголовное дело еще не возбуждено.
Так вот, одним из аргументов было то, что вынося на общественное рассмотрение определенные факты, за которые, безусловно, газету можно было привлечь к ответственности, средства массовой информации, наоборот, пресекают ненужные кривотолки и позволяют обществу судить о реальном положении дел. В результате было вынесено постановление о том, что суды работают не в безвоздушном пространстве, и при том, что они являются местом урегулирования разногласий, они не должны препятствовать предварительному обсуждению споров в других местах — специализированных газетах или просто в масштабах общественного мнения.
Е.Кузнецова
Проблема защиты чести и достоинства, ущемлённых в СМИ, — актуальна и значительна в новых независимых государствах, так как касается не только прав человека, но и многих социальных проблем. Особенно значима проблема защиты чести и достоинства для независимых СМИ.
Защита чести и достоинства — это и проблема защиты демократии, её прогресса и цивилизованного развития государства. Исходя из такого взгляда на эту проблему, следует расширить выбор защиты, добавив к судебной досудебную защиту в виде системы саморегулирования СМИ. Досудебная защита чести и достоинства необходима не только для защиты ущемлённой чести и достоинства, но и для укрепления независимости СМИ от государства и других структур власти.
В документе Московского совещания Конференции по человеческому измерению СБСЕ от 3 октября 1991 года государства-участники признают, что независимые средства массовой информации являются важнейшим условием для свободного, открытого общества, и выполняют особую роль в деле охраны прав человека и основных свобод.
Исследуя независимые газетные и журнальные издания, учредителями которых являются трудовые коллективы, творческие союзы, первичные организации Союза журналистов, профсоюзы, редакции, нами выявлено явление внутренней трансформации издания, что проявляется, в частности, в попрании чести и достоинства отдельной личности, группы людей, коллектива, нации.
Досудебная защита чести и достоинства предполагает демократическую систему саморегулирования СМИ: наличие закреплённых этических норм журналистов, которые бы приняли все журналистские коллективы прессы, радио и телевидения.
Во время саммита государств, входящих в Совет Европы (Вена, 1993 г.), главы государств-участников приняли декларацию, призывающую всех работающих в журналистике, осознать величайшую ответственность за судьбы демократии, особенно когда речь идет о нарождающемся нацизме или широко распространяющейся ксенофобии. Главы правительств также призвали журналистов принять соответствующие этические кодексы.
Кодекс этики журналистов как добровольное их самоограничение должен соответствовать международным стандартам и быть принятым собранием представителей всех общественных журналистских организаций. Если смотреть на проблему с государственной точки зрения, защита чести и достоинства — общественная проблема, требующая для своего регулирования Закона о морали или Кодекса морали, касающегося не только СМИ, а всех сфер.
Досудебная защита ущемленных СМИ чести и достоинства предполагает также наличие корпоративного органа по этике журналистов, сформированного из представителей общественных журналистских организаций страны, творческих союзов, ассоциаций журналистов.
Целесообразно также ввести в областных управлениях по прессе и информации должность инспектора по журналистской этике, назначаемого администрацией по предоставлению корпоративного органа по этике журналистов. Такой прецедент досудебной защиты чести и достоинства уже есть в Литве и закреплён в Законе об общественной информации, ст. 24 “О комиссии по этике для журналистов и издателей” и ст. 25 “Инспектор по журналистской этике”. К литовскому опыту следует не только присмотреться, но и позаимствовать его, так как литовцы создали беспрецедентный во всей Центральной и Восточной Европе механизм саморегулирования масс-медиа,— систему не зависящую от вмешательства государства в дела СМИ. Марюс Лукошюнас, комментируя в бюллетене “Законодательство и практика средств массовой информации” этот закон, пишет: “Статья 21 позволяет производителю общественной информации уменьшить сумму компенсации о клевете с 10 000 литов до 1000 литов (250 $ США), если клеветник добровольно опубликует опровержение, извинение. Такой подход предоставляет оскорблённому лицу возможность получить моральную компенсацию без судебного расследования. “Медиа” также предоставляет возможность выбора между возможностью извиниться и уплатить в десять раз меньше, или пойти в суд, заплатить 10 000 литов и извиниться, если дело будет проиграно”.
Литовская комиссия по этике журналистов и издателей рассматривает совершённые при информировании общественности нарушения журналистами и издателями правил этики. Формирует такую комиссию и определяет порядок её работы собрание представителей журналистских общественных организаций. Члены комиссии по этике назначаются на 2 года. В комиссию могут обращаться физические и юридические лица. Руководящими документами комиссии являются национальный кодекс этики и резолюция Парламентской ассамблеи Совета Европы “О журналистской этике”. Решение комиссии в установленном ею порядке обнародуют СМИ. Несогласные с её решениями могут опротестовать их в суде, в течение 30 дней с момента получения заключения, однако не могут не огласить его в своём органе массовой информации.
Сейм Литвы по представлению Комиссии по этике журналистов назначает инспектора по журналистской этике, который рассматривает жалобы оскорблённых и в течение 30 дней даёт заключение, признавая или нет сведения соответствующими действительности, оскорбляющими честь и достоинство, с предложением огласить его в СМИ. В случае отказа инспектор передает жалобу в Комиссию по этике и присутствует на её заседании. Инспектор по журналистской этике — должностное лицо, раз в год отчитывающееся перед Сеймом.
В демократическом государстве у оскорблённого человека всегда должен быть выбор формы защиты чести и достоинства, ущемлённых СМИ: в суде, в Комиссии по этике или в редакции,— то есть должно быть три уровня защиты: административный, журналистский и правовой. Досудебная защита на Украине, в соответствии с Законом Украины “О печатных средствах массовой информации (прессе) на Украине”, предлагает две формы опровержения. С таким требованием можно обратиться к редакции СМИ или непосредственно в суд как государственную инстанцию.
Действующая система государственных институций в Украине, при всём уважении к усилиям её сотрудников, надлежащим образом выполнить свои служебные обязанности по защите чести и достоинства человека не в состоянии, поскольку вся эта система создавалась советским государством не для этой цели. Её установкой было превалирование государственных интересов над интересами человека. Сегодня в государственных органах должно быть одинаковое внимание и к государству и к человеку (может, к человеку даже больше, чем к государству).
Система судебной защиты прав человека на Украине еще недостаточно развита. Суд традиционно воспринимается как карающий орган, независимо от того, что подавляющее большинство дел в суде относится к гражданским правоотношениям, и только незначительная часть — к уголовным. Дела о защите чести и достоинства в основном — гражданские. Посему необходимо преодолеть старые стереотипы и у юристов, и у законодателей, и у власть имущих, чтобы реорганизовать защиту чести и достоинства в новую демократическую систему, где бы ущемлённое достоинство и честь были защищены на уровне цивилизованных стран.
Квалифицированная судебная деятельность по защите прав человека в разных сферах общественной жизни будет возможна при условии организационной разветвлённости системы судов. Правоотношениями в информационной сфере, и, в частности, защитой ущемлённой чести и достоинства СМИ, могла бы заниматься судебная коллегия по информационным делам в областных судах и Верховном суде Украины, а не общие суды, как сейчас.
Конечно, нельзя допустить бесконтрольного разрастания государственного аппарата. Разные нововведения желательно производить за счёт реорганизации или более рационального использования имеющихся кадров. Если создавать специализированные информационные суды, то суды первой инстанции должны быть на уровне не ниже области. О создании таких судов на уровне районов не может быть и речи, ибо это значительно увеличит штаты. В больших районах может оказаться целесообразно создать межрайонные информационные суды первой инстанции. Что же касается окружных судов, так здесь должна быть специализация судей по рассмотрению информационных дел. Для таких судов надо и соответственно готовить кадры, организовывать специализацию или хотя бы читать специальные курсы лекций по информационному праву на юридических факультетах.
Конечно, существующая практика защиты чести и достоинства, ущемлённых в СМИ, во многом устарела. В наши дни защита чести и достоинства должна реализовываться в государственном строительстве, цель которого — цивилизованное, демократическое общество, защищающее права человека. Достижение этой цели происходит по нескольким направлениям: создание непоколебимых принципов, имеющих силу закона не только в одной стране, но и во всём мире, организация институтов по контролю за соблюдением этих принципов, приведение национального законодательства в соответствие с предложенными требованиями, создание национальных условий и организации по обеспечению защиты чести и достоинства.
Предложенная новая система соответствует международным нормам и опыту, не требует больших материальных вложений, увеличения штатов и реальна в условиях экономического кризиса в государстве.
А.Нурманов
Дорогие друзья, я конечно понимаю, что вы устали,— сегодня был очень трудный день, было получено много информации,— но, по всей вероятности, мы сейчас должны понять и оценить, что все то что мы о чем говорили до этого. Ведь все это есть конкретные проявления того, что возникает из-за отсутствия, как здесь уже говорилось, четко определенного закона, который регулировал бы все проблемы, возникающие у представителей средств массовой информации как естественных распространителей информации. Именно в таком качестве их привлекают к ответственности, ведь другой человек может сказать то же самое, и за это он не будет привлечен, потому что сказанное им нигде не записано и официально не зарегистрировано. И вторая проблема — это второй участник этого конфликта, которым является тот человек, которого обидели.
Я представитель Алма-Аты, Казахстана, и у нас существуют проблемы, аналогичные российским. То есть мы сейчас стоим в начале того пути, который вами уже в значительной мере пройден. И по всей вероятности, сейчас идет формирование качественно нового этапа — этапа создания юридического информационного пространства, в рамках которого все эти проблемы должны будут находить свое решение.
Очень жаль, что в настоящий момент здесь уже отсутствует Ю.М.Батурин, потому что его работа примерно соответствует той, которая проводится нами в Алма-Ате, в Казахстане. И у нас есть определенные модели, которые позволяют несколько по-иному подойти ко всей этой проблеме и рассмотреть ее в более широком аспекте,— в том, что сейчас получило название “устойчивое развитие”. Одной из базовых сфер этого устойчивого развития является информационная сфера того государства и того общества, которое называется, допустим Казахстан, или Российская Федерация, или Узбекистан. Дело в том, что формирование этой базовой сферы и ее развитие осуществляется согласно определенным принципам, которые я сейчас хотел бы очень кратко изложить.
Объектом взаимодействия здесь является общество, а средства массовой информации рассматриваются в качестве того инструментария, который способствует продвижению различных идей, различных, как сегодня говорилось, мнений или различной информации о тех событиях, которые сегодня происходят в этом обществе. Дело в том, что согласно тому, как мы сегодня рассматриваем средства массовой информации, они занимают ключевую позицию среди людей, которых мы назвали журналистами, и среди тех людей, которых господин Батурин назвал обиженными. Но ведь согласно нашим представлениям, эта сфера должна показывать, в принципе, каждого члена общества,— в том числе и обиженного, в том числе и журналиста,— в их профессиональной деятельности. То есть каждый делает свое дело, а если он делает его не так, то журналист это покажет. Журналист же делает свое дело в том смысле, что он доводит информацию об этом до общества. В этой своей деятельности журналисты должны руководствоваться шестью принципами.
Первый принцип — это принцип высшей справедливости. То есть дело в том, что принцип высшей справедливости — общий для всех: как для американцев, так и для русских,— это из ряда тех же библейских принципов, которые общеизвестны: “не убий”, “не укради”, “не возжелай жены ближнего своего” и так далее.
Вторым принципом здесь выступает принцип общественного мнения или сознания. И вот здесь возникает ситуация: если по первому принципу у нас нет на общечеловеческом уровне никаких проблем, то на втором уровне — уровне принципа общественного мнения или общественного сознания — уже возникают проблемы. И здесь большую роль играет то, что мы называем менталитетом — русский менталитет, казахский менталитет, американский менталитет. И вообще, сегодня очень хорошо говорили американские юристы о том, что история развития общества формирует свои определенные принципы. Это как раз и есть принципы общественного мнения, то есть это то мнение, которое в данном обществе существует в силу исторических причин.
Принцип законности. Следует учесть, что не всегда законы поспевают за развитием общества. В лучшем случае они констатируют процессы, которые уже сложились,— что-то начинают показывать, что-то начинают поощрять.
Принцип сатисфакции. Любой человек, о котором мы здесь вели речь,— журналист или обиженный,— может воспользоваться своим правом сатисфакции, то есть потребовать, чтобы любой вопрос о том, что его унизили или оскорбили, был рассмотрен. Необходимо, чтобы каким-то образом был разработан механизм этой сатисфакции.
Пятый принцип — принцип воздаяния, принцип кары. Он обеспечивает чтобы люди, которые нарушили закон с точки зрения высшей справедливости, общественного мнения, понесли кару.
И шестой принцип — это принцип следственности и поучительности. То есть после каких-то определенных фактов, дел кого-то против кого-то, обязательно должен сработать этот принцип, чтобы все были уверены: человек получил свое и дальше в обществе такие вещи повторяться не будут. И поучительность важна, чтобы каждый в дальнейшем уже не допускал бы таких нарушений.
А.Островский
Мне ужасно трудно выступать именно сейчас, когда мы с вами, буквально заживо испекшись от жары, прослушали такое количество теоретической информации. Поэтому передо мной стоит неимоверно трудная задача — заинтересовать слушателей. Я сам люблю интересные выступления и люблю, чтобы меня слушали, если это интересно. Если же кому-то скучно, кто-то устал, или я кого-то не сумею затронуть своим выступлением — я прошу об этом прямо сказать, чтобы я не мучился сам и не мучил публику.
Итак, я бы хотел сказать два вводных слова нашим американским коллегам, чтобы они реально себе представили тщетность попыток сравнения американской судебной системы и нашей. Это — как сравнивать машину “Роллс-Ройс” с деревянной телегой, которую везет лошадь. Вы знаете, где расположены наши суды: в зданиях, в большинстве своем не приспособленных, в которых нет даже туалетов. Вы можете себе представить состав наших судей. Я приведу один характерный пример: в Ленинграде задержан судья, член областного суда, который договаривался о получении взятки в размере 100 000 долларов с Дмитрия Якубовского, знаменитого нашего адвоката. И достаточно большого количества дел такого рода в отношении наших судей нет только потому, что их надежно защищает закон. Поэтому если я сталкиваюсь с судьей, который не берет взяток и при этом является грамотным специалистом и приличным человеком,— я счастлив, мне приятно работать, но это, увы, редкая ситуация. Поэтому-то и существует у адвокатов такая шутка: мол, адвокаты делятся на две категории — те, которые знают закон, и те, которые знают судью.
После подобного введения я скажу несколько слов о нашей конкретной практике.
Начну с того, что называется: “утром — в газете, вечером — в куплете”,— с последнего скандала в наших СМИ,— скандалом, связанным с нашим миниситрм юстиции В.Ковалевым. Вы, наверное, в курсе всей этой ситуации: министра показали моющимся в бане с девушками. При этом пояснили, что “сексуальную” часть пленки не показали. Что в этом деле интересно и какое я к этому имею отношение? Дело в том, что эту громкую историю, совершенно не типичную для нашей страны, тут же попытались использовать коммерсанты, дельцы шоу-бизнеса для того, чтобы свести счеты с конкурентами. Двадцать четвертого июня, три дня назад, в популярной московской газете “Московский комсомолец” появился целый ряд публикаций, и в одной из них — буквально три-четыре строчки, по которым я сейчас плодотворно работаю. Под видом высказывания различных версий того, каким образом мог быть отснят министр юстиции в таком конфузном виде, дается одна из тенденциозных версий, которая на поверку оказывается совершенно неправдоподобной. Цель этой версии — скомпрометировать крупнейшее и самое шикарное заведение — ночной клуб “Доллс”.
Мы тоже строим капитализм, и у нас появилась прослойка богатых и супербогатых людей, которым надо где-то развлекаться. Появилась шоу-индустрия ночных клубов. В том числе и суперклуб “Доллс”, где в штате 120 девушек, которые прекрасно танцуют и изображают стриптиз. Другие же клубы, у которых дела идут хуже, решили использовать политическую ситуацию с министром юстиции Ковалевым для того, чтобы повредить успешно развивающемуся клубу “Доллс”. И вот появились буквально три строчки среди перечня других версий, о том, что, возможно, кассета с министром юстиции Ковалевым была снята именно в этом клубе “Доллс”, поскольку якобы известно, что это версия следствия.
Какого следствия? Полгода назад был застрелен на порога своего заведения широко известный в узких кругах Иосиф Глоцер — человек с гражданством России и “грин-кард”, супербогатый человек (в Америке писали многие газеты о его гибели, хоронить его увезли тоже в Америку,— там живет его семья),— так вот теперь решили побеспокоить память покойного. Указали, что он будто бы занимался тем, что подкладывал своих девочек из клуба “Доллс” под высокопоставленных клиентов,— причем это так подавалось, что, скажем так среди посетителей, там не было разве что только Ельцина. В частности, газета “Известия”, поместившая сегодня большой подвал, упоминает Жириновского как одного из почетных гостей и т.п.,— в общем, там, в этом клубе, были все. И хотя название клуба не упоминается, но вся богатейшая элитарно-миллионерская прослойка, которая посещает этот клуб, знает, кто такой покойник Глоцер и знает, кому принадлежал этот клуб. Поэтому становится совершенно понятно, что эти три строчки должны были напугать богатых людей и отбить у них охоту ходить в этот клуб: ну как же, ведь там их, якобы, могут сфотографировать с голыми девицами, а потом предлагать им выкупить пленку,— так написано в “Московском комсомольце”!
Каковы были действия юриста (т.е. мои действия), к которому обратился нынешний хозяин клуба — брат покойного? А действия мои — полностью по той схеме, которую изобразил Ю.М.Батурин. Первое: заявление в прокуратуру о клевете. Клевета — это распространение заведомо вымышленных фактов, измышлений, которые заведомо не могли быть. Что мы делаем для того, чтобы это доказать? Мы устроили “День открытых дверей” в клубе; сегодня в “Известиях” — огромный подвал с фотографиями. Я, кстати, тоже позировал в сауне (одетый), но, к сожалению, этот снимок в газету не попал.
Фотографы снимали сауну, им были открыты абсолютно все двери: прачечная, кухня,— и мы подали заявление в Генеральную прокуратуру по двум фактам. Во-первых, клевета в отношении покойного. На видеопленке, где изображен министр юстиции, совершенно отчетливо видно, что там находится какой-то бассейн или джакузи. И мы специально дали журналистам возможность облазить все помещение, чтобы удостовериться в отсутствии там какого-либо водоема, где мог бы плескаться министр юстиции. Но одновременно мы защищаем и честь следователей Генеральной прокуратуры. Мы просим проверить, в рамках поручения Президента, следователей Генеральной прокуратуры на предмет утечки информации: во-первых, могли ли они делиться с корреспондентом “Московского комсомольца” этими сведениями; а во-вторых, неужели они настолько некомпетентны и неквалифицированны (мы-то в этом выражаем сомнения), что в двухметровой сауне они предположили наличие водоема, в котором мог плескаться министр юстиции Ковалев?
Мы предложили газете дать опровержение, на что газета в тот же день ответила отказом; и для того, чтобы опровержение все-таки появилось, мы обратимся в народный суд. Одновременно мы не обойдем вниманием и Судебную палату по информационным спорам, заключения которой обычно используются как экспертные заключения уже народными судами, причем отношение к ним — уважительное, потому что в Судебной палате заседают крупные специалисты и они обычно дают достаточно мотивированное мнение.
Еще хочу сказать об одном. Тут возникали вопросы подсудности. Американцы высказались по той позиции, когда о российских бизнесменах высказывается американская пресса. Как здесь судиться? Есть несколько приемов. Приведу одно из самых громких дел — дело Лучанского, фирма “Нордекс”. По-моему, в “Нью-Йорк Таймс” была публикация о том, что Лучанский связан с теневыми структурами, с мафией, и что он финансировал выборы американского президента. Лучанский выждал время, пока одна из московских газет (“Вечерняя Москва”) имела неосторожность перепечатать эту публикацию с краткими репликами и подписать ее фамилией своего корреспондента — Гай. После этого Лучанский проявил активность, он обращался и ко мне. Но я был занят. В итоге это дело с блеском провел на нашей территории Генри Резник, ответчиком была газета и автор публикации, факты были опровергнуты. Я не уверен, что эти факты были бы опровергнуты в американском суде,— это я вам от себя заявляю, в качестве реплики.
В настоящий момент сложилась еще одна интересная ситуация: ко мне обратился один известный бизнесмен — Леонид Сарачан. Он является руководителем нескольких фондов. О нем сняли фильм американцы,— полнометражный фильм. Фильм прошел в Америке. И вдруг он обнаруживает, что перед тем как показать этот фильм, ему его не продемонстрировали. Вдруг он узнает, что в этом фильме он подан как крупнейший мафизо, что он — продавец красной ртути, и еще узнал о себе очень много интересного. На днях он ко мне обратился с вопросом, как защитить свои честь и достоинство: ведь судиться в Америке — для российского гражданина себе дороже. Поделюсь своей идеей по этому поводу. Я ему посоветовал спровоцировать один из наших телеканалов, чтобы он показал этот фильм. Я думаю, что, наверное, дальнейшее комментировать не надо. К сожалению, больше времени нет, если кому-то интересно — подойдите лично.
Конец первого дня заседания
