Центр права и средств массовой информации
Список участников конференции "Защита чести, достоинства, деловой репутации: право и СМИ"
Стенограмма заседания 29 ноября 1996 года
Стенограмма заседания 30 ноября 1996 года
Приложения:
1. Обзор анкет участников конференции
2. Извлечения из законодательства России
3. Обзор практики ведения гражданских дел по
защите чести и достоинства
Серия "Журналистика и право"
Выпуск 4
Предисловие
Стенограмма заседания 30 ноября 1996 года
Часть 1
А.Рихтер
Слово предоставляется профессору Леонтьеву.
А.Леонтьев
Дорогие коллеги! Во-первых, хотел бы отметить, что нас здесь трое из коллектива четырех человек, которые работали над темой. Кроме меня - Юрий Александрович Сорокин и Владимир Николаевич Базылев. Мы сегодня будем говорить все понемногу. Есть еще один, четвертый участник нашего коллектива - Ю.А.Бельчиков - но в данный момент он отсутствует.
Итак, какова была проблема, поставленная перед нами? Во-первых, с какими, собственно, понятиями мы имеем дело? "Клевета", "унижение чести и достоинства", "оскорбление": что это такое? Чем эти понятия семантически отличаются? Достаточно ли четко они определены в правовых текстах, прежде всего - в законодательстве?
Второй круг вопросов. В чем различается факт и его оценка с точки зрения науки - логики, философии, психологи, лингвистики и т.д.? В какой мере можно говорить об их семантическом различии, как они дифференцируются, подлежат ли эти виды информации одинаковой оценке?
Третье. Нормативная и ненормативная лексика: что это такое? И вообще, с чем мы имеем здесь дело с лингвистической точки зрения?
И четвертый, последний круг вопросов. Это - чисто операциональный аспект. То есть как можно журналисту обойти эту проблему, исхитриться так написать материал, чтобы сказать все, что хотелось, и при этом не попасть в судебную машину. Вот тот круг вопросов, которые мы рассматривали и будем рассматривать далее.
Итак, вот что мы хотели бы сегодня рассказать. Во-первых, нет никакой ясности - ни языковедческой, ни правовой - в толковании, интерпретации указанных понятий. Лучше всего определены или истолкованы понятия "честь", "достоинство", "репутация". Недавно в законе появился новый термин, который ранее вообще нигде не фигурировал. Это "доброе имя". Что с ним делать, честно говоря, непонятно. Единственный раз встретился этот термин, да и то употреблялся он без определения. По-видимому, это синоним "репутации", но поскольку нигде определения нет, такое толкование носит характер предположения.
Основное понятие, от которого отталкиваются законодатели и авторы юридических работ при определении и оскорбления, и клеветы, и подобных вещей - это понятие "унижение чести и достоинства". Парадокс заключается в том, что унижение чести и достоинства также нигде четко не определено. По-видимому, это дискредитация человека в общественном мнении или такое воздействие на общественное мнение, которое противоречит достоинству личности как ее неотъемлемому праву,- независимо от мнения об этом человеке. Но это понятие глубоко субъективное,- и наличие, и глубину унижения чести и достоинства оценивает сам потерпевший.
Подчеркну также: порочащие сведения и позорящие сведения,- хотя часто их синонимизируют,- это разные вещи. Порочащие сведения предполагают ложность этих сведений, позорящие сведения, также направленные на унижение чести и достоинства, ложности не предполагают. Беда в том, что все эти понятия, которые связаны с унижением чести и достоинства, повисают в воздухе, потому что это последнее не определено.
"Неприличное/непристойное поведение" - тоже совершенно туманные понятия. Непонятно и что такое цинизм. По-видимому, цинизм есть умышленная непристойность (в принципе, непристойность может быть и не умышленной и в этом случае не направленной на унижение чести и достоинства).
Понятие морального вреда и предполагаемых им нравственных страданий также оказывается повисающим в воздухе. Во-первых, эти страдания, несмотря на то, что по моральному вреду было специальное постановление Пленума Верховного Суда, практически и юридически неопределимы, а их наступление объективно установить невозможно. Поэтому нам кажется, что здесь право законодательство, в частности, Норвегии, в котором вопрос о моральном вреде ставится в модальности возможности: не наступление морального вреда, а сама возможность такого наступления. Ведь наступил он на самом деле, или нет - достоверно выяснить невозможно. Значит, любое действие, которое потенциально может принести моральный вред, тем самым уже подпадает под эту категорию. Найти в чисто правовом поле критерии допустимости и правомерности (равно как недопустимости и неправомерности) тех или иных способов и форм передачи информации оказывается абсолютно невозможным, и это - главный вывод. Обязательно приходится выходить за пределы и чисто семантической, языковой, и тем более правовой проблематики, и обращаться к другим наукам, другим понятиям и критериям - лингвистическим, психолингвистическим, психологическим и прочим. Это первый вывод, к которому мы пришли.
Второе, о чем я хотел бы сказать. Что такое "ненормативная лексика", "ненормативность"? Здесь в текстах права даже достаточно очевидные в лингвистике вещи запутаны до предела. Ненормативность, ненормативная лексика и фразеология понимаются, по крайней мере, в двух разных смыслах. Первый - это то, что выходит за пределы кодифицированного, нормализованного литературного языка. На самом деле в реальной жизни, в реальном общении существует огромное число ситуаций, огромное число видов общения, в которых мы не пользуемся этим самым кодифицированным, нормализованным литературным русским языком. Скажем, существует так называемая разговорная речь, очень хорошо исследованная лингвистами в последние два десятилетия. По существу, мы с вами постоянно пользуемся этой разговорной речью, которая очень сильно отличается от литературного языка,- в коридоре, курилке, дома. Я бы сказал так: мы больше говорим на разговорной речи, чем на литературном языке. Это не нормативная часть языка, но что в ней такого, что могло бы охарактеризовать ситуацию юридически?
А с другой стороны, есть определенный слой языка, который более точно называется инвективной лексикой, то есть лексикой, направленной на то, чтобы оскорбить человека, ругательная лексика. Причем, она тоже имеет внутреннее строение. "Подлец", "бандит", "мошенник", "расист", "русофоб" - это все примеры инвективной лексики. Существуют способы обходить такой явный оскорбительный характер и прибегать к эвфемизмам: "агент влияния", например, или "падшее создание". Существует еще одна очень любопытная категория этой инвективной лексики, которая специально сочиняется. Примеры - "коммуняки", "дерьмократы". И наконец, совершенно особой категорией, которая может быть частью инвективной лексики, а может и не являться таковой,- это зависит от того, почему она употребляется,- является то, что обобщенно называется матом, то есть непристойная лексика. И вот здесь надо очень четко определить: не всякое употребление непристойной лексики обязательно инвективно.
Вот это первый круг вопросов, с которыми мы работаем. Далее продолжит мой коллега.
В.Базылев
Моя часть исследования была посвящена тому разделу гуманитарного знания, где стыкуются интересы юриспруденции и лингвистики, а именно - логической лингвистики. И в этой связи интерес представляет вопрос о том, как соотносятся между собой события, факты, суждения и их оценки. С точки зрения современной логической лингвистики ошибочно связывать смысл и предложение с событием. Факт, с тех же позиций, соотносится с суждением, а не с положением дел в мире.
Следовательно, можно сделать первый вывод: предложение, высказывание предпочтительно считать нереферентным выражением. Отсюда возникает достаточно хорошо известные в бытовой практике такие, на первый взгляд странные, диалоги, как, например, между Владимиром Вольфовичем Жириновским и журналистами.
Вопрос журналистов: "Ваш самый большой недостаток или слабость?"
Ответ Жириновского: "Об этом меня часто спрашивают. На этот вопрос я отвечаю так: моей слабостью, моим хобби является бережное отношение к пограничным столбам. Я очень не люблю, когда их передвигают".
Это пример нереференциальных взаимоотношений между самой ситуацией, вопросом и смыслом ответа. Из такого понимания факта и суждения следует возможность признания неадекватности попытки "разведения суждения и факта" так, как это предлагается некоторыми юристами, т.е. факт как истинное событие, а суждение как верифицированная истинная оценка (положительная или отрицательная) этого факта. Следовательно, можно поставить вопрос: насколько правомерно или оправданно разведение "фактических сведений" и "оценочных суждений", как это предлагалось в ст.7 ГК РСФСР и в ст.152 ГК РФ?
Еще одна особенность фактов: факты не описывают, их обычно излагают. Факты не происходят, и это само по себе снимает вопрос о способе их осуществления. Поэтому "голые" факты не могут фигурировать в обвинениях и оправданиях, в упреках и оценочных суждениях. Они не могут лежать в основе приговоров и вердиктов.
При этом факт наследует и представляет не любое высказывание, не любую пропозицию, а только верифицированную и получившую оценку "истинно". Это давно и хорошо известно в культуре.
Приведу один пример:
"П о л о н и й. Что читаете, милорд?
Г а м л е т. Слова, слова, слова.
П о л о н и й. А в чем там дело милорд?
Г а м л е т. Между кем и кем?
П о л о н и й. Я хочу сказать, что написано в книге, милорд?
Г а м л е т. Клевета. Каналья сатирик утверждает, что у стариков седые бороды, лица в морщинах, из глаз густо сочится смола и сливовый клей, и что их распирает от маломыслия, сопряженного со слабостью ляжек. Всему этому, сэр, я верю легко и охотно, но публиковать это считаю бесстыдством, ибо вы, милостивый государь, когда-нибудь состаритесь, как я, ежели, подобно раку, будете пятиться назад" (Шекспир В. Гамлет, принц датский. Акт II, сц.2).
Значит, истинность пропозиции предполагает возможность ее верификации, но верификация может быть осуществлена, если только есть возможность сопоставить утверждение и действительность. Такая возможность представляется только тогда, когда речь идет об актуальном положении дел или о свершившемся событии. Факты бывают чаще всего свершившимися и локализованными в прошлом. Но они могут относиться и к проблематичному будущему.
Отсюда вытекает неправомерность использования в качестве аргументов некоторых фраз из статьи Поэгли "Паша-Мерседес", в связи с чем и было возбуждено уголовное дело. Цитата из статьи: "Павел Сергеевич, Вы выйдете на свободу еще молодым, полным сил мужчиной, даже в худшем случае Вам будет всего 53 года..." И далее идет реплика, которая соотнесена с предложением, цитатой Грачева: ""Московскому комсомольцу" нужно запретить порочить российскую армию". Вот эта ответная реплика: "Во-первых, у Вас мания величия, Российская армия это в любом случае не Вы и не та шайка, которая Вас окружает. Во-вторых, разве мы Вас порочим, мы просто публикуем документ".
В этой статье все было бы хорошо, если бы она не была представлена в печатной форме. Проблема здесь заключается в том, что для русского языка, для печатной его формы, для письменной формы его существования еще тематически значима прописная либо строчная буква. Одно дело писать местоимение "Вы" с большой буквы, другое дело - с маленькой буквы. Вот этот неучет значимости для носителей русского языка употребления строчной либо прописной буквы в письменной форме существования языка в данном случае подвело автора статьи, потому что употребление местоимения "вы" в данном конкретном случае может быть однозначно соотнесено либо с конкретным лицом, к которому обращаются, либо с какой-то неопределенной аудиторией. Необходимо, чтобы факт исключал из своего состава все вводные слова и конструкции, которые представляют прямой вклад говорящего индивида и нарушают структуру пропозиции, т.е., когда человек структурирует факт, он должен отбрасывать все оценки, которые обнаруживают связь с личностью говорящего,- комментарии, дополнения, разъяснения.
В той же самой статье, которая вызвала судебный процесс, все было бы хорошо, если бы автор ограничился простым утверждением: после выплаты фирме "Мерседес-Бенц" такой-то суммы денег по такому-то контракту, где участвовали те-то и те-то, было совершено то-то и то-то. Это безусловно не вызвало бы никаких сомнений в фактообразующем характере пропозиции, если бы перед этим абзацем не находилась авторская ремарка: "вор у вора украл". Именно эта авторская ремарка снимает в данном случае возможность рассматривать абзац как простую констатацию факта. Далее, границы соотношения факта, суждения и истинного события могут устанавливаться не физическими, а только тематическими параметрами, параметрами значения. И сколько бы истец или ответчик не настаивал на соответствии факта действительности, он не может оторваться от смысла и логической структуры того высказывания, суждения, пропозиции, в которой факт берет свое начало. Именно пропозиция очерчивает границы факта. И при этом эксплицитность и неэксплицитность (выраженность или невыраженность) ее членов не влияет на идентичность факта. Один пример - цитата из книги Владимира Вольфовича Жириновского, которая послужила одним из поводов статьи Егора Гайдара, в связи с чем было возбуждено гражданское дело.
"Выход русских к Индийскому океану - логическое завершение формирования Русской империи, проводившегося столетиями и превратившего ее в мощную сверхдержаву. Выход к Индийскому океану - это "окно на юго-восток", в противоположном направлении "окна на северо-запад", "прорубленного" Петром Великим. Это даст ток свежего воздуха, постоянное движение - это гарантия от застоя. Выход к Индийскому океану - это не захват территорий: России хватает своих. Это миротворческая миссия России..." (Жириновский В.В. Последний бросок на юг. М., 1995). Гайдар этот текст комментирует следующим образом: "Я не буду громко комментировать абсолютно бредовые цели войны в формулировке Жириновского: на юге вечно беспокойно, междоусобица, коррупция и т.д. - поэтому... давайте присоединим этот регион к России!.." Конечно, геополитические галлюцинации г-на Жириновского большого практического значения не имеют (пока!), но внутри страны он представляет большую опасность. Вот в этом и вопрос: как человек, открыто проповедующий весь этот человеконенавистнический бред, добивается успеха на выборах? Что, мы - нация сумасшедших, самоубийц ?.." (Егор Гайдар. Ставка на негодяев. ("Известия" № 91 от 17.05.94)).
Факт наследует от пропозиции не только границы и объем, но и семантическую глубину, т.е. уровень возможного и допустимого погружения в количество сообщаемой информации. Короче говоря, нужно всегда давать отчет, где кончается возможность корректного истолкования данного высказывания и начинается свободная, вольная его интерпретация со стороны цитирующего. Например, на каком основании суд посчитал слова "Паша-Мерседес" и "вор" образующими криминальную непривычную форму из приговора суда уяснить невозможно, потому что отсутствуют ссылки на обстоятельства, обосновывающие такой выбор. Ссылки отсутствуют, так что можно сказать, что понимание было неверным.
Почему это происходит? Есть два фактора, по которым возможно такое смешение. Первое - то, что факты (утверждения) обладают истинностью или ложностью, представление об этом связано с некоторым типом смещенного словоупотребления. Это - уровень разговорного, обыденного словоупотребления. Например, обычно принято говорить "утверждение соответствует фактам", "подтверждено фактами", "находится в согласии с фактами",- это некие штампы, стереотипы разговорного языка. И в общем, здесь не было бы ни чего страшного, здесь не было бы никакой ошибки, если бы речь шла об эмпирических законах или общих суждениях, но применительно к конкретным высказываниям это недопустимо, поскольку всегда имеется в виду структурированное событие, структурированность события в мире.
Другой вид смещения значения факта в сторону действительности представлен такими обыденными текстами, как "были открыты новые факты", "ведутся поиски новых фактов". Но в данном случае смещение тоже иллюзорно, оно проявляется не в действительности, а лишь на вербально-языковом уровне. Почему? Потому, что прилагательное "новый" означает лишь "ранее не известный", что отмечается в словарях русского языка, т.е. речь идет о новизне в круге знания, а не в круге реальности.
Я хотел бы подытожить сказанное и представить те выводы, которые могли бы быть сделаны на основе логического анализа языка в рамках логической лингвистики.
Следует различать события и вербальный языковой фактор. Первое, т.е. событие, обычно сюжетно завершено, в нем всегда присутствуют конечные исчисляемые персонажи, функции, поступки. Факт же всегда сюжетно не завершен и перифрастичен, иногда он может быть метафоричен. Факт всегда есть процесс приближения к совершению, реализуемому совокупностью негомогенных вещей и средств. В структуре события за счет однозначности комбинаторики лиц, позиций, функций представлена структура оценки. Вербальный факт, т.е. то, что говорится,- это всегда лишь потенциальный факт. В открытом оценочном понятии может существовать тот или иной структурный элемент, но открытой в нем является структура в целом. В содержание оценочного понятия всегда может быть включен новый признак, на основании которого предмет относят к множеству, отражаемому данным понятием. Вот этой красивой фразой я позволю себе свое выступление закончить.
 Предыдущая
|
Следующая 
|