Уважаемые коллеги, позвольте мне объявить о начале нашей конференции. Меня зовут Андрей Рихтер, я директор Института проблем информационного права. Конференция проводится в рамках проекта Европейского Союза по развитию независимости региональных средств массовой информации. В течение прошлого года мы провели в общей сложности три подобные конференции по различным аспектам информационного права. Сегодняшняя конференция посвящена вопросам правовой защиты чести и достоинства и тому, каким образом эти вопросы влияют на свободу средств массовой информации и свободу слова в нашей стране.

Как вы видите из программы, у нас довольно большое количество докладчиков. Они из различных регионов России и из-за границы. Ведет утреннее заседание конференции Ясен Николаевич Засурский, профессор, декан факультета журналистики, которому я передаю микрофон для вступительного слова.

Уважаемые дамы и господа! Проблема защиты чести и достоинства для журналистов является очень важной и серьезной. Речь идет о том, насколько свободно журналист может использовать сведения о личной, частной жизни граждан, особенно когда эти граждане пытаются занять какие-то важные должности в обществе, во время выборов, и не только во время выборов. И постоянно возникают конфликты, связанные с тем, насколько далеко журналист может заходить в изучении личной жизни тех или иных граждан. В России в ходе предвыборных баталий эти вопросы не приобретают, по-моему, такой большой значимости, в силу, возможно, падения общественной морали. Но в принципе, в журналистике вопросы отношения к личности и к частной жизни всегда занимают важное место.

Имеется множество терминов, которыми определяется недостойное поведение журналистов при освещении частной жизни. Говорят о диффамации, о клевете, о разных приемах дезинформации. И даже изданы книги по дезинформации. Но здесь оценки различны национальных законодательств зачастую не совпадают. Кстати, в одних странах существует понятие диффамации, суть которого в том, что если вы рассказываете о некоторых неприглядных сторонах личной жизни человека, которые имели место раньше, причем вы просто называете реальные факты из его жизни, так вот, если эти факты не имеют отношения к сегодняшнему его поведению или к сегодняшней его жизни, то в этих странах это называется диффамацией, и вас даже могут наказать за распространение такого рода сведений, порочащих человека, хотя и имевших место на самом деле. Есть также разного толка понятие клеветы, и т.п.

И вот здесь очень важно и интересно разобраться в том, как должна вести себя журналистика, как должно вести себя средство массовой информации при освещении вопросов личной жизни. Особенно это касается личной жизни лиц, которые играют важную роль в обществе, когда можно сказать, что все, что делает президент, депутат парламента, мэр города, важно не только для него, но и для общества, - в том числе, например, кто у мэра жена и чем она занимается. Может быть, сведения об этом и являются частью его личной жизни, и может быть, если бы этот человек не был мэром, то об этом не было бы смысла говорить. Но поскольку сам этот человек занимает важное место в жизни общества, то говорят, что в этом случае его частная жизнь является также предметом внимательного изучения прессы, поскольку она может влиять на решения, которые касаются граждан.

Таким образом, как бы существует двойной стандарт в освещении жизни обычного гражданина и гражданина, занимающего какое-то важное положение в обществе, - важное не в смысле его солидности, а в смысле влияния на жизнь других граждан. Это особый случай, тем не менее, он входит в понятие защиты чести и достоинства. Не случайно у нас в Москве самый главный обвинитель по вопросам чести и достоинства - мэр Юрий Михайлович Лужков. Он больше всего, по-моему, подал исков о защите своей чести и достоинства. И в московских судах он эти иски выигрывал. Но когда рассматривают иски мэра в судах города, где он - градоначальник, это не всегда вызывает доверие.

Сегодня у нас здесь присутствуют авторитетные эксперты из разных стран, и очень интересно будет выслушать их мнения по вопросам защиты чести и достоинства. Причем не всегда сами журналисты точно осознают, что является нарушением личной жизни, вмешательством в личную жизнь, а что является частью той информации, которую можно предоставить гражданам. Я думаю, что для нас важно было бы подготовить какую-то работу, в которой следовало бы рассмотреть вопросы дезинформации в части личной жизни с юридической точки зрения и опираясь на практику нашей журналистики. В свое время мы издали такую книгу, касающуюся западной журналистики в советское время, эта книга называлась «Техника дезинформации и обмана». Сегодня мы можем сказать, что те приемы дезинформации и обмана, которые мы приписывали западной журналистике, на самом деле являются универсальными. Причем сегодня они наиболее активно используются, к сожалению, именно в российской журналистике. А западная журналистика, осознавая, что такие приемы и методы существуют, защищается не только судебными средствами, но и этическими и профессиональными кодексами.

Я думаю, что это будет очень интересная конференция. А теперь я предоставлю слово нашему докладчику, эксперту ТАСИС, судье Виллему Корталсу Альтесу. Он сделает обзор европейского законодательства о диффамации - понятия, которое в русской литературе трактуется по-разному. Пожалуйста, господин Альтес.

Прежде чем начнет выступать Виллем Альтес, я напомню, что у нашей конференции не столько теоретическая задача, сколько практическая, которая заключается в том, что в этом году Пленум Верховного Суда Российской Федерации должен подготовить новую редакцию постановления «О некоторых вопросах, возникающих при рассмотрении судами дел о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц». Это довольно известное постановление, оно было выпущено в 1992 году, подвергалось ревизии в 1993 году, затем в 1995 году, и вот теперь назрела необходимость новой ревизии этого документа. Это связано, прежде всего, с тем, что Россия стала членом Совета Европы, подписала Европейскую Конвенцию о защите прав человека и основных свобод, и российские суды должны получить более ясную трактовку того, каким образом применять нормы Гражданского кодекса о защите чести, достоинства в контексте новых международных обязательств Российской Федерации. Такое постановление должно быть принято, в соответствии с планом работы Верховного Суда, во втором полугодии этого года, и мы надеемся, что те наработки, о которых мы будем сегодня рассказывать и которые есть у вас в материалах, будут востребованы судьями Верховного Суда. Один из судей Верховного Суда будет выступать у нас сегодня утром. Он придет примерно через час.

Доброе утро. Нынешняя конференция уже четвертая, и, к сожалению, последняя в рамках нашего проекта. Для меня всегда было большим удовольствием быть здесь, участвовать в работе конференций, общаться с коллегами из России, особенно с Андреем Рихтером и, конечно, с Ясеном Николаевичем Засурским - нашим уважаемым деканом, председателем нашего заседания, который представил нам интересные соображения по теме конференции в начале нашего заседания.

Это - вводная часть, что я хотел сказать о сотрудничестве в рамках этого проекта. А теперь позвольте перейти непосредственно к теме моего выступления.

В рабочих материалах конференции, полученных вами, есть доклад, который я написал, готовясь к этой встрече. Я не буду его читать, я просто освещу некоторые моменты этого доклада, чтобы мы могли выяснить, какие аспекты той темы, о которой мы будем сегодня говорить, являются на мой взгляд самыми важными.

Всякий раз, участвуя в конференциях в рамках этого проекта я говорил о статье 10 Европейской Конвенции по защите прав человека и основных свобод. И сегодня мы тоже будем о ней говорить. Эта статья - очень важная основа для нашего обсуждения, а также важный элемент проблемы диффамации в целом. В моем письменном докладе я изложил некоторые основные принципы статьи 10, особенно те, которые касаются закона о диффамации. Одна из наиболее важных вещей, если говорить о Европейской Конвенции в целом и 10-й статьи в частности, - это то, чего не хватает в европейском законодательстве, - это положения о защите достоинства и бизнес-репутации. Такого положения нет в Конвенции, в большинстве стран такое положение также не имеет конституционного характера. Второе - в Конвенции нет закона о диффамации, поэтому единственное, что мы можем сделать, когда говорим о законе о диффамации на основе Конвенции, - мы должны обратиться к статье 10, которая говорит о свободе выражения и которая говорит о защите репутации и правах других лиц, как одной из целей, которая может быть использована как определение для ограничения свободы слова. Все, что вы найдете относительно закона о диффамации в Конвенции, - это вот эта фраза, которая говорит об ограничении свободы выражения слова. Другими словами, это очень важно для свободы выражения, тут ничего нового не сказано по этому поводу. Есть несколько условий, которые применяются, когда вы говорите об ограничении свободы слова. И самое важное из этих условий - это условие, в соответствии с которым любое ограничение может быть принято, если оно необходимо в демократическом обществе, - это очень важная фраза статьи 10. И в каждом случае при рассмотрении дел Судом по правам человека, Суд всегда обращается к этому принципу и старается выяснить: является ли ограничение свободы слова необходимым в демократическом обществе.

Я хочу сказать, что должна существовать очень важная социальная потребность, чтобы такого рода ограничение было принято. В течение многих лет Суд по правам человека разрабатывал огромную базу разных случаев касательно прецедентов по поводу защиты чести и достоинства, а также случаев диффамации. И если вы рассмотрите эти прецеденты, вы сможете на основе этого рассмотрения сделать анализ некоторых общих принципов и прав, которые вытекают из этих судебных дел. Я хотел бы назвать некоторые из этих элементов, имеют очень важное значение в рассматриваемой области. Один элемент - это то, что статья 10 защищает информацию, которая шокирует, оскорбляет. Информация, подлежащая защите, не должна быть всегда очень милой, она может шокировать. И Суд, впервые в своей практике разбирая соответствующий случай, указал на необходимость широкого подхода, терпимости, без которых не существует демократическое общество. Поэтому Суд в своих постановлениях постоянно подчеркивает, что информация не может быть всегда милой, она может быть шокирующей, она может быть даже оскорбительной.

Другой аспект, который очень важен, - это разделение между фактом и мнениями. Суд много раз подчеркивал, что действительно, вы можете попросить журналиста осветить какие-то факты, и вы даже обязаны дать журналисту возможность это сделать. Его можно попросить доказать эти факты, у него должна быть возможность доказать эти факты, но вы не можете его попросить, чтобы он придерживался каких-то мнений или суждений. Это очень важно, потому что многие дела, многие случаи имеют дело именно с такими мнениями и суждениями, и в таких делах журналисты не могут доказать то, что они написали.

Позвольте мне процитировать фразу из дела, в постановлении по которому было сделано разделение между фактами и мнениями. Это было в 1997 году, спор велся между журналистом Лингенсом и австрийским правительством. Суд тогда сказал -должно быть произведено тщательное разделение между фактами и мнениями; существование фактов доказуемо, а мнение невозможно доказать, и поэтому требование доказать правдивость мнения является нарушением прав человека и нарушением статьи 10. Европейский Суд разбирал подобные случаи много раз, и это совершенно стандартное судебное дело. Разумеется, всегда есть некоторые квалификации мнения, а для того, чтобы это мнение было принято, должна существовать какая-то фактологическая база. Но, с другой стороны, понятие мнения интерпретируется очень широко. Например, в случае, когда политика назвали идиотом - это был Хайдер, австрийский политик. Даже этот случай был интерпретирован как высказывание мнения.

Третий важный аспект касательно закона о диффамации - это разработка концепции общественной фигуры. И опять, я хочу обратиться за примером к случаю с Лингенсом. исходя из принципа свобода прессы считается, что публичное обсуждение является лучшим способом формирования мнений и идей в отношении политических лидеров. Тем самым, свобода политических дебатов находится в самой сути демократического общества. Эта мысли проходит красной нитью через всю Конвенцию. Поэтому принятые ограничения критицизма в отношении политиков гораздо слабее, нежели в отношении частных лиц. Общественные деятели и политики должны быть более открыты для публикаций о себе, чем частные лица. При этом понятие общественных деятелей включает в себя не только политиков, но и государственных служащих, - таких, как судьи, прокуроры, - и, конечно же, футболистов, поп-звезд. В некоторых странах, например, в моей, в Нидерландах, все члены королевской семьи тоже считаются общественными фигурами. Конечно же, это не означает, что вы должны про них писать все что угодно. Но все-таки закреплено такое понятие, что люди, занимающие подобные должности, должны обладать гораздо более толстой кожей, чем обычные граждане.

Четвертый аспект, с которым Суд имеет дело, - это аспект уровня наказания за моральный ущерб. Суд несколько раз подчеркивал, что наказание, особенно финансовое наказание, не должно быть диспропорционально проступку. Также Суд указал на то, что иногда, в некоторых случаях приемлемы и тюремные сроки. Но как правило, Суд считает, что тюремные сроки неприемлемы, так как это нарушает принцип пропорциональности наказания. существует также принцип, в соответствии с которым организации СМИ не должны закрываться по причине того, что у них нет денег, чтобы оплатить штраф за свою публикацию.

Теперь позвольте мне сказать несколько слов о российском законодательстве. Как иностранец, я всегда испытываю затруднения в случаях, когда мне приходится делать комментарии о законодательстве других стран. Тем более трудно давать комментарии российского законодательства в данном случае, потому что закон о диффамации больше, чем другие законы, несет в себе национально-культурологические особенности. Я просто подниму некоторые вопросы и надеюсь, что вы сможете об этом поговорить сегодня, и я уверен, что кто-то скажет об этих аспектах российского законодательства.

Что типично для российского законодательства, и я уже об этом говорил, это то, что защита достоинства и репутации - это часть Конституции. Это нонсенс, это не относится к Конвенции по защите прав человека и основных свобод, и вы не найдете такие положения в конституциях других стран. Конечно, вы легко найдете национальные законы, защищающие честь и достоинство, но практически никогда вам не удастся найти это в национальных конституциях. Это - первая вещь в российском законодательстве, которая меня удивила. Поэтому было бы интересно узнать, какова позиция этому вопросу в Европейском Суде по правам человека. Здесь я бы хотел говорить очень осторожно, потому что Суд дает такую сферу усмотрения. Суд говорит, что мы не можем требовать, чтобы каждая страна работала с различными правовым аспектами одинаково. Мы должны позволить странам иметь возможность использовать свою собственную культуру, свои национальные практики, и поэтому эта сфера применения существует. И вещи, которые неприемлемы в моей стране, в Нидерландах, могут быть приемлемы в России, или наоборот. Поэтому здесь, как вы видите, существует разница между различными странами из-за этой сферы применения.

Второй момент, который меня удивил в российской законодательстве, - это то, что переведено как деловая репутация. Мы много говорили об этом вчера, на предварительном заседании экспертов в рамках нашей конференции. Я надеюсь, что другие выступающие об этом немножко скажут, потому что для меня это очень интересная концепция, которой не существует в Нидерландах. Если это должно включать только репутацию людей, которые занимаются коммерцией или бизнесом, - это один вопрос. Но если это касается таких вещей, как репутация людей в профессиональной жизни, в карьере, в их профессиональной деятельности, это может включать деятельность, имеющую политическую природу, которые могут возбудить политические дебаты. Поэтому если вы посмотрите на прецеденты Суда по правам человека, то вы обнаружите, что политические дебаты являются основой демократического общества. Поэтому я хотел бы услышать также от докладчиков, что вы думаете об этом понятии деловой репутации.

И третья тема, о которой мы должны поговорить, - это ущерб, который наносится. Я заметил, что в докладе о статье 19-й некоторые говорят, что в 2002 году 50 миллионов рублей было выплачено в России по поводу морального ущерба. Это очень большая цифра. Есть даже случаи, когда человек получил компенсацию морального ущерба в размере семи с половиной миллионов. Если это сравнивать с моей страной, то самая высокая сумма, которая была выплачена за компенсацию морального вреда, была немного меньше трех миллионов в рублевом эквиваленте. Я надеюсь, что вы что-то скажете и по этому поводу.

Я поднял эти вопросы и надеюсь, что вы эти вопросы обсудите. И я уверен, что и об этих аспектах проблемы диффамации, и о многих других будут сегодня говорить.

У кого есть вопросы?

Владислав Быков, Фонд защиты гласности. Я хотел бы спросить, правильно ли я понимаю, что в практике Европейского Суда невозможно найти постановления, в которых Суд признавал бы, что предусматривать ответственность на национальном уровне за распространение мнения не соответствует статье 10? Я могу чуть удобнее сказать. Правильно ли я понимаю, что Европейский Суд обычно рассматривает вопрос, есть ли необходимость в ограничении свободы слова, или он когда-то рассматривал вопрос и пришел к выводу, что устанавливать ответственность на уровне национального права за распространение мнения - это недопустимо? То есть, ответственность может наступить только за распространение фактических сведений, или это усмотрение национальных законопорядков?

Можно нести ответственность за распространение каких-то оценочных мнений и просто мнений, причем вас могут попросить доказать мнение. Если вы используете оценочное мнение, вас могут привлечь к ответственности, причем если вы опубликовали мнение, основанное на фактах, вы будете должны их доказать. Вас попросят их доказать. Но что касается оценочного мнения, иногда это такое противоречивое понятие, и настолько порочащее, что нужно быть очень осторожным при его распространении. Даже если вас попросят доказывать мнение, вовсе не обязательно вас привлекут к ответственности за то, что вы высказали. Вот какое различие делает Суд.

Я хотел бы продолжить вопрос, заданный господином Быковым: означает ли это, что, в принципе, возможна ответственность за выражение мнения, и тот, кто выражает мнение, должен быть готов к тому, что ему придется доказывать причины, по которым у него есть это мнение.

В принципе, это возможно. Но Суд очень часто этого не делает, потому что это мнение, и Суд здесь скажет: это просто ваше мнение, и мы не можем привлечь вас к ответственности. Но за опубликование мнения могут и привлечь к ответственности, но это происходит реже, чем за публикацию фактов.

Если у кого-то остались какие-то вопросы, можете их задать после следующего докладчика. А сейчас я предоставлю слово господину Юрию Михайловичу Батурину, доктору юридических наук, известному автору нашего закона о печати, который благополучно пережил очередной год атак на этот закон и, судя по всему, переживет и этот президентский срок. Пожалуйста, Юрий Михайлович!

Спасибо, Ясен Николаевич. Тема моего выступления - «Достоинство личности: структура понятия и некоторые юридические следствия». В российском законодательстве и в нашей юридической практике выражение «защита чести и достоинства» превратилось в настоящее клише и воспринимается как правовая аксиома. И поэтому для меня было удивительно обнаружить, что в Конституции РФ 1993 года понятия «достоинство» и «честь» не только не стоят рядом, но даже не находятся в соседних статьях. Часть 1 статьи 21 Конституции РФ гласит: «Достоинство личности охраняется государством. Ничто не может быть основанием для его умаления». А в части 1 статьи 23 говорится: «Каждый имеет право на… защиту своей чести и доброго имени». Таким образом, «честь» оказалась рядом с «добрым именем», но не с «достоинством». Я попытался выяснить, почему же так произошло, и для этого взял 17-томное собрание «Конституционное совещание. Стенограммы, материалы, документы» (М., 1995-1996), внимательно просмотрел, но не обнаружил ничего, что вразумительно бы объясняло это. Тогда я просто стал вспоминать, как все происходило, потому что был свидетелем этого процесса. Представьте себе, что мы сейчас в этом небольшом зале и в таком примерно составе начнем дискутировать какой-нибудь очень простой вопрос, а кто-то будет стенографировать. Естественно, эту запись читать будет невозможно. Ее приведут к более-менее приемлемому виду, и оттуда исчезнет то, что мы ищем. То же самое произошло с обсуждением понятия «достоинство». Но там сидели умные люди, профессионалы, специалисты, и, конечно, они не спонтанно так сформулировали. Кто-то предложил, обосновав так, что все приняли. Поэтому я буду исходить из того, что разнесение понятий «достоинство» и «честь» по разным статьям Конституции произведено обоснованно и сделано профессионалами, а не случайно.

В российской правовой науке, а до этого в советской правовой науке, понятия «честь» и «достоинство» характеризуются как морально-правовые категории, но в законе их определения не даются. Потому, видимо, что моральное пространство значительно шире правового, и сделать это сложно. Сущность и смысловое содержание понятий «честь», «достоинство» и «деловая репутация», которые использованы в статьях 150, 152 Гражданского кодекса РФ, достаточно широко исследованы, в то время как понятие «доброе имя», которое также нашло закрепление в Конституции РФ, практически не изучено.

Не буду повторять все то, что вы читали многократно, по поводу соотношений понятий «честь» и «достоинство». Напомню очень кратко. «Честь» определяется в большинстве случаев как общественная оценка личности. Почему именно так? Потому, что столкнувшись с логическими противоречиями в анализе упомянутых категорий, исследователи в таких случаях решают обратиться к авторитету. Как правило, обращаются к авторитетному в России Словарю русского языка Ожегова. А там говорится: честь - общественно-моральное достоинство, что обязывает и поддерживает общее уважение. Вот отсюда и появилось эта «общественная оценка». Но почему-то оказалось забытым, что «честь» определяется через «достоинство». А «достоинство» в доктрине определяется как «внутренняя самооценка личности, его личных качеств, способностей, мировоззрения, выполненного долга, своего общественного значения» и так далее. И опять корни этого определения находят у Ожегова, который говорит, что достоинство - это совокупность свойств, характеризующих высокие моральные качества, а также сознание ценности этих свойств и уважение к себе. То есть, честь и достоинство - это оценка морально-нравственных качеств «снаружи» и «изнутри», если можно так выразиться. Такова общепринятая позиция. Но, например, исполнение долга может быть оценено и внутренне, и со стороны, причем по-разному. Мне кажется, упомянутый подход - рассмотрение указанных понятий «снаружи» и «изнутри», - неперспективен, потому что если мы будем последовательны в нашей логике, то должны признать, что само понятие «изнутри» может быть рассмотрено с внешней и с внутренней точки зрения. И понятие «извне» тоже может быть рассмотрено с внутренней и с внешней точки зрения. Таким образом, мы должны рассматривать уже не пару «извне» и «изнутри», а четыре категории. А это заведет нас в такие дебри, что, думаю, не стоит в них углубляться, особенно тому, кто ищет четкие критерии для правоприменителя.

Понятие «достоинство» отражает отношение человека к жизни, к ее смыслу, к ее ценностям. Мне кажется, что достоинство можно понимать как неисчерпаемость и богатство внутреннего мира человека. В этическом смысле достоинство есть следование нравственному закону совести. Соответствующее понятие, на самом деле, оказывается многомерным. Давайте рассмотрим, хотя бы два измерения.

Представляется, что в основе понятия «достоинство», если рассматривать его как двумерное, лежат два нравственных принципа - честь и честность. Честь - основной принцип отношения человека к себе, а честность - основной принцип отношения человека к окружающим. Он включает в себя правдивость и искренность. Специалисты-юристы, формулируя свои интерпретации чести и достоинства, обратились к Ожегову. Но почему только к нему? Есть и другие, не меньшие знатоки русского языка. Лермонтов назвал Пушкина «невольником чести». Он сказал: «Погиб поэт, невольник чести…» Почему? Потому, что честь - ценность, которая утверждается вовне собственной волей и защищается от внешних посягательств. Она заставляет вставать к барьеру, она заставляет обрекать себя на убийство, а может быть, и на самоубийство. В этом смысле и было сказано «невольник чести». Правда, человек, который выходит к барьеру, защищая свою честь, умаляет свое достоинство в другой составляющей. Но об этом немножко позже.

Теперь второе измерение рассматриваемого понятия - честность. Без соблюдения законов хотя бы элементарной честности отношения между людьми не могут осуществляться и развиваться. Обратите внимание, что Клинтона осудили не за Монику, а за то, что он соврал, за то, что он был нечестным. Это очень серьезно. Если человек сознательно искажает известную ему информацию о каком-либо лице, он говорит неправду. Но между самой объективной правдой и самой крайней ложью лежит огромное пространство, которое состоит из весьма противоречивых сплетений правды, полуправды и неправды. И в этих сплетениях крайне трудно разобраться. Например, находясь во власти собственной «испорченной» совести, человек может обманывать не только других, но и себя. Но, однако, чаще всего в межличностных отношениях имеет место преднамеренная неправда, которая является сознательным орудием введения общественного мнения в заблуждение с целью достижения каких-то корыстных расчетов. Нечестность по отношению к другому человеку означает отсутствие уважения его достоинства. Думается, что именно на поле «честность - бесчестность» и должен действовать юридический механизм защиты достоинства. В этом смысл статьи 21 Конституции: «Достоинство личности охраняется государством» - первая фраза. И вторая фраза - «Ничто не может быть основанием для его умаления». Но умалить можно только одну составляющую, ту, о которой мы говорим - честность. Вторую составляющую невозможно - только сам человек может в себе ее умалить. И, кстати, Пленум Верховного суда в Постановлении от 18 августа 1992 года, который комментировал практику дел этой категории, использовал именно такое объяснение: «совершение нечестного поступка». Мне кажется, это и есть защита «доброго имени». И, кстати, в английском языке есть термин honour - синоним доброго имени, good name, так дает Оксфордский словарь. Поэтому в статье 23 Конституции РФ эти понятия - честь и доброе имя - стоят рядом. То есть, это честь и честность. А в статье 150 Гражданского кодекса РФ «честь» и «доброе имя» объединяются в одно общее нематериальное благо. На самом деле, речь должна идти не о чести, а о честности. «Деловая репутация», думаю, - просто частный случай «доброго имени», и поэтому в Конституции этой категории нет. Может быть, стоит расширить толкование «доброго имени», распространив его не только на физическое, но и на юридическое лицо, и тем самым устранить неопределенность соотношения понятий «доброе имя» и «деловая репутация».

Итак, первую составляющую достоинства объективно нельзя умалить извне. Достоинство дано каждому человеку изначально. И государству не следует разбираться в вопросах чести. Каждый сам невольник своей чести, если она есть, конечно. Здесь должен быть минимум вмешательства государства, только компенсация морального вреда, то есть физических и нравственных страданий, как способ защиты.

Теперь, просто для того, чтобы показать многомерность понятия «достоинство», в двух словах обозначу третье его измерение. Оно у нас редко рассматривается на практике, по крайней мере, в том контексте, в каком мы сегодня говорим. Третье измерение достоинства - благочестие. То есть, достоинство человека перед Богом. Если, конечно, человек об этом задумывается. Здесь государство тоже защищает достоинство человека, но совершенно в другом направлении. Статья 28 Конституции РФ говорит: «Каждому гарантируется свобода совести, свобода вероисповедания… свободно выбирать… религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними». Вот это и есть то, что на другом языке называется благочестием.

Итак, «достоинство» - морально-правовая категория. И не стоит распространять действие юридического механизма на моральное пространство личности. Защищать надо доброе имя. Может быть, как частный случай, - деловую репутацию. Хотя, на самом деле, лучше все свести только к доброму имени, оставив честь самому человеку. Если говорить о публичных персонах, о политиках, то людей интересует именно их честность и бесчестность, а вовсе не их честь. Поэтому для них прозрачность этой составляющей достоинства - честности, доброго имени,- должна быть повышена. И это повышение прозрачности вполне может быть описано юридическими нормами.

И, наконец, мне кажется, что в рамках такого толкования составы преступлений против чести и достоинства, статьи 129 и 130 Уголовного кодекса, в Гражданском кодексе - правонарушения, предусмотренные статьями 150, 151, 152, - должны быть скорректированы, исходя из более глубокого прочтения конституционных норм. Иначе говоря, я призываю к упрощению, а не к усложнению всех этих конструкций. Спасибо.

Спасибо, Юрий Михайлович. Какие вопросы о чести и достоинстве?

Тарас Шевченко, юрист «Интерньюс-Украина».

Я хотел спросить, рассматривали ли Вы вопрос понятия достоинства, в том числе, возможно, по 23-й статье Конституции России, через то право, которое защищено в статье 3 Европейской Конвенции о защите прав человека, там, где говорится о невозможности подвергания человека пыткам, и в том числе наказанию, которое умаляет человеческое достоинство. То есть, в украинском законе фигурирует достоинство, я думаю, что в русском то же самое. То есть, достоинство именно через эту категорию: как государство не может делать никаких действий, так и другие люди не могут подвергать кого-либо каким-то наказаниям, какому-то физическом воздействию, умаляющему человеческое достоинство.

Когда я говорил о физических и нравственных страданиях, я имел в виду в том числе и это. Но здесь нужно не только эту Конвенцию и не только эту статью рассматривать. Это огромный нормативный массив. Моей задачей вовсе не было привести все в соответствие друг с другом, объяснить, как это все замечательно одно с другим сочетается. Мне просто хотелось разобраться, что это такое, без того, чтобы думать о том, как это было сформулировано в той или иной конвенции. Тем более, что - я, безусловно, этим занимался, - здесь возникают вопросы перевода. Когда начинаешь смотреть оригинальные тексты, очень много сложных вопросов, надо вникать в содержание, которое вкладывается в те или иные понятия в том или ином языке… То есть, это очень большая работа. Думаю, что если у меня будет время, я ее, может быть, когда-нибудь, завершу. Сегодня я хотел только обозначить некий иной подход.

Еще вопросы?

Екатерина Ровнова, Самара. У меня, скорее, не вопрос, а некоторое предложения. Так много терминов, так много различных толкований… Я предлагаю рассмотреть еще такое понятие, как «имидж», в плане защиты чести, достоинства и деловой репутации лица.

Вообще-то, я против того, чтобы вводить кальки с английского или другого языка в русскую терминологию. Поэтому буду сразу возражать против термина «имидж» и предлагаю найти русское соответствие. В любом случае, мне кажется, нужно исходить из двух-трех основных понятий - «достоинство», «честь», «доброе имя». Этого хватает, чтобы решать все практические вопросы.

Есть ли еще вопросы ? Нет вопросов. Спасибо, Юрий Михайлович. Я предоставляю слово Екатерине Лысовой. Тема ее выступления - «Защита чести и достоинства от Цензурного Устава до Гражданского кодекса».

Добрый день, уважаемые коллеги!

Ознакомление с опытом российского законотворчества XIX века представляется особенно актуальным в свете необходимости разрешения ряда проблем, связанных с имплементацией международных норм в современную российскую правовую систему. Так, несмотря на ратификацию Российской Федерацией в 1998 году Конвенции о защите прав человека и основных свобод и признание ею ipso facto юрисдикции Европейского Суда по правам человека обязательной по вопросам толкования и применения Конвенции (ч. 3 ст. 1 Федерального закона № 54-ФЗ от 30.03.1998 г.), в России продолжает сохраняться ситуация, при которой в подавляющем числе случаев рассмотрения дел о защите чести, достоинства, деловой репутации и компенсации морального вреда с участием СМИ не принимаются во внимание выводы, сделанные Европейским Судом в связи с разрешением жалоб о нарушении статьи 10 Европейской Конвенции. Остановимся на трех следующих положениях.

1). Пределы допустимой критики того или иного лица определяются исходя из занимаемого им статуса - частное или публичное лицо: пределы приемлемой критики по отношению к политику шире, чем по отношению к частному лицу (Lingens v. Austria от 08/07/1986, опубл. в SeriesA-103);

2). Необходимость разграничения фактов и мнений (Lingens v. Austria от 08/07/1986, опубл. в SeriesA-103): свобода самовыражения включает в себя и право журналиста прибегнуть к некоторой доле преувеличения (Prager and Oberschlick v. Austria от 26/04/1995, опубл. в Series A-313); всеобщий интерес в публичном обсуждении, если его предмет достаточно серьезен, даже если при этом используются оскорбительные либо шокирующие выражения, преобладает над законным интересом защиты репутации других лиц (Л. Де Хаэс и Х. Жизельс против Бельгии, доклад от 29.11.1995).

3). Необходимость выявлять наличие в затрагиваемой СМИ теме общественного интереса: обязанность прессы распространять информацию и идеи по политическим и прочим вопросам, представляющим общественный интерес (The Sunday Times v. the United Kingdom от 26/04/1979, опубл. в Series A-30); право на несущественную в контексте всего материала ошибку в случае, если материал касается темы, представляющей общественный интерес (Thorgeir Thorgeison v. Iceland от 25/06/1992, опубл. в SeriesA -239); свобода самовыражения включает в себя право журналиста на употребление оскорбительных эпитетов в отношении оппонента, если поведение последнего явно провоцирует к этому, а употребление эпитета необходимо для придания большего общественного резонанса теме, представляющей общественный интерес (Oberschlick v. Austria (No. 2) от 01/07/1997, опубл. в Reports 1997-IV).

Современное российское законодательство прямо не регламентирует названные положения. Именно этот факт нередко является аргументом со стороны тех, кто высказывается против применения международной практики, в частности решений Европейского Суда. Однако настолько ли эти положения не свойственны российскому законодательству, как об этом принято считать? Анализ опыта дореволюционного российского законотворчества и правоприменения говорит об обратном.

Этот, предлагаемый в моем выступлении анализ проведен на основании материалов Сборника Российских законов и постановлений, составленного старшим помощником Обер-секретаря Уголовного Кассационного Департамента Правительствующего Сената В.П.Ширковым. (См. Устав о цензуре и печати с позднейшими узаконениями, законодательными мотивами, разъяснениями Правительствующего Сената и административными распоряжениями. Св. законов. Т. 14. СПб., 1900).

Прежде всего, отмечу, что за оскорбление чести посредством печати в российском праве XIX в. предусматривалась уголовная ответственность. В современном российском уголовном праве предусмотрено два вида преступления за нарушение чести, достоинства и деловой репутации, к ответственности за которые могут быть привлечены представители СМИ: ст. 129 («Клевета»), ст. 130 («Оскорбление») Уголовного кодекса РФ 1996 г. Кроме этого, защита чести, достоинства и деловой репутации лиц или деловой репутации организаций осуществляется в гражданском процессуальном порядке на основании ст. 150-152 Гражданского кодекса РФ 1994 г.

Так, Уложение о наказаниях 1845 г. предусматривает три вида оскорблений чести посредством печати:

1). Опозорение (диффамация), заключающееся в оглашении в печати о частном лице такого обстоятельства, которое может повредить чести, достоинству и доброму имени (Улож. ст. 1039);

2). Клевета, состоящая в несправедливом обвинении кого-либо в деянии, противном правилам чести (ст. 1535);

3). Поругание, т.е. оскорбительные отзывы, заключающие в себе злословие или брань без указания определенного позорящего обстоятельства (ст. 1040).

Опозорение, или диффамация, согласно статье 1039 заключается в распространении сведений в отношении лица, общества или какого-либо ведомства, которые могут повредить их чести, достоинству или доброму имени. Ответственность, предусмотренная статьей, применяется, когда сведения вымышлены, или достоверность их не может быть доказана. В то же время ответственность может наступить и тогда, когда распространены позорящие обстоятельства о частной жизни человека, хотя бы они и являются достоверными (таким образом, защищается вмешательство в частную жизнь).

Ответственность по ст. 1039 наступает без вины, т.е. независимо от побуждений, которыми руководствовался виновный, и от цели, которую он перед собой ставил. Кроме этого, преследуется всякое оглашение в печати позорящих обстоятельства как злонамеренное, так и легкомысленное (т.е. совершенное как с умыслом, так и по неосторожности).

Содержание опозорения может состоять в следующем: а) распространение в печати сведений об ошибочных или неправильных, а также умышленно незаконных и пристрастных действиях должностного лица, направленных на удовлетворение собственных личных целей; б) распространение сведений о предоставлении каким-либо частным лицом подложной расписки; в) опубликование кассационной жалобы, если она содержит в себе оскорбления, позорящие обстоятельства, ругательства и брань; г) распространение неверного или не существовавшего факта, в результате которого правительственное лицо будет представлено нарушителем своих обязанностей, допускающим преступное бездействие вверенной ему власти, или злоупотребляющим ею (помимо возможности требовать размещения опровержения, предусмотрена еще и уголовная ответственность).

Признак идентификации лица - для установления признаков преступного деяния не требуется упоминания потерпевшего по имени, достаточно таких указаний, по которым можно было бы с точностью определить, о ком идет речь в статье. В случае, если распространены позорящие сведения в отношении учреждения в целом (например, в таком-то учреждении нельзя добиться своего права, нельзя получить справок и т.д. без взятки) каждый из членов такого учреждения вправе преследовать виновного в опозорении.

Для признания обвинения должно быть установлено, что распространенный отзыв или слух действительно оскорбительны, а также то, что они относятся именно к тому лицу, которое считает себя оскорбленным. Последнее должен доказать возбуждающий преследование, т.е. частный обвинитель.

Основания освобождения от ответственности по статье 1039:

- Малозначительность, т.е. безвредность распространенного сведения. При этом за потерпевшим сохраняется право на опровержение;

- Наличие общественного интереса на получение информации о неких обстоятельствах, которые могут быть расценены как оскорбительные или позорящие и относящиеся в большей степени не к отдельному лицу, а к группе лиц. В приговоре по делу Стечника и Озмидова от 26 апреля 1894 г. подчеркивается: «нельзя не различать оглашение каких-либо обстоятельств или распространение отзывов, служащих проявлением праздной болтливости, сплетни, даваемых исключительно с намерением уязвить честь и доброе имя известной группы лиц, от таких сообщений, которые вызываются в известной степени самим родом деятельности сообщавшего (автора отзыва), вызываются побуждениями, имеющими не личный, а общественный характер. В особенности часто может находиться в таких условиях печать при обсуждении деятельности лиц, исполняющих известные общественные или правительственные обязанности, т.к. наблюдение и оценка явлений общественной и государственной жизни составляет одну из задач периодической печати, которая, разумеется, должна с одинаковым вниманием останавливаться на темных и на светлых их сторонах».

- Представление письменных доказательств справедливости распространения позорящих обстоятельств в отношении общественной деятельности должностного лица.

На основании изложенного целесообразно акцентировать внимание на нескольких характерных признаках опозорения (диффамации) согласно статье 1039.

- Ложность не является обязательным признаком опозорения. Распространенное сведение может быть как справедливым, так и несправедливым обвинением кого-либо в позорящем, т.е. противном правилам чести поступке. Ответственность может наступить и за распространение справедливого обвинения.

- Разделяется частное лицо и публичное. Частное лицо обладает большим правом на защиту, чем чиновник. Так, в отношении частных лиц вообще не допускается распространение каких-либо позорящих сведений, хотя бы и справедливых. А в случае распространения позорящих сведений в отношении общественной деятельности должностного лица обвинитель освобождается от ответственности, если предъявит письменные доказательства о справедливости указанного им позорящего обстоятельства. Согласно статье 1213.12 Устава Уголовного судопроизводства нанесшему оскорбление частным лицам (Улож. Наказ. Ст. 1039 и 1040) не предоставляется право приводить доказательства в справедливости напечатанного им, кроме свидетельских показаний. Письменные доказательства достоверности распространенных сведений могут быть приведены только в случае опозорения должностного лица в связи с исполнением им служебной или общественной деятельности. В качестве доказательства может быть рассмотрен любой письменный официальный и неофициальный документ (в том числе газетные публикации), могущий иметь уголовном деле значение доказательства и не заключающий в себе свидетельского показания. При этом необходимо, чтобы документы по своему происхождению предшествовали опубликованию оспариваемых сведений. Обвиняемый имеет право запрашивать такие документы из других судебных дел, правительственных мест или должностных лиц.

Суд при рассмотрении дела учитывает, воспользовалось ли должностное лицо предоставленными ему правами на опровержение сведений или нет.

- В качестве одного из оснований освобождения от ответственности предусматривается малозначительность деяния, т.е. его безвредность. Предусмотрено исключение в виде освобождения от уголовной ответственности за распространение неверного или вовсе небывалого (не существовавшего) факта, если он безвреден, т.е. не затрагивает честь, достоинство и доброго имени того, в отношении которого этот факт упоминается. В этом случае заинтересованное в деле лицо вправе воспользоваться лишь правом на опровержение.

- Освобождение от ответственности в случае наличия общественного интереса на получение такого рода информации (носящей оскорбительный или позорящий характер). В судебной практике подчеркивается необходимость учета всей совокупности условий, сопровождавших распространение оскорбительных и позорных сведений в отношении отдельного лица или группы лиц. В частности - свойство тех целей, которые преследовал обвиняемый, и побуждения, которыми он руководствовался.

- Ответственность наступает независимо от вины: по легкомыслию, заблуждению, ошибке или умыслу оно было совершено.

- Обиженное лицо, возбуждая преследование по статье 1039, достигает только наказания виновного, но не происходит восстановления истины (как по статье 1535, клевета), т.к. обиженно лицо не вправе требовать опубликования опровержения (только в случае распространения малозначительного позорящего сведения, когда обиженное лицо не может наказать виновного).

- Предпринята попытка разграничения фактов (сведений) от мнений. Как отмечается в практике применения статьи 1213 Устава Уголовного судопроизводства, «для ответственности за опозорение в печати законодательство не требует, чтобы сообщенные сведения о преступных действиях правительственных органов были впоследствии в установленном законом порядке признаны достоверными, т.к. при таком требовании всякие, хотя бы и обличительные указания по отношению к служебной деятельности должностного лица и установления сделались бы невозможными. Для оправдания обвиняемого вполне достаточно, если он докажет, что опубликованное им сведение или слух не представлялись лишенными основания во время их опубликования, так что, добросовестно исполняя обязанность публициста, он имел достаточные данные для подобного сообщения (приговор по делу кн. Мещерского от 9 ноября 1893 г.).

Отличие клеветы (ст. 1535 Уложения о наказаниях) от опозорения (диффамации) заключается в том, что в определении клеветы существенным признаком является признание судом несправедливости указанного в сочинении позорного обстоятельства, т.е. ложность обвинения, тогда как ложность обвинения не входит в состав существенных признаков преступления, предусмотренного в статье 1039.

Для признания клеветы необходимо установление наличия злой воли клеветника, наличие в его действиях умысла обвинить кого-либо несправедливо. Обвиняемому необходимо представить доказательства достоверности распространенных сведений, объективной действительности оглашенного события или субъективной уверенности в справедливости оного.

Возбуждая преследование по статье 1535 «клевета», обиженное лицо имеет целью не только наказание клеветника, но и, главным образом, восстановление истины (опубликование опровержения).

Клевета и опозорение всегда рассматриваются отдельно, не могут переходить один в другое

Поругание (ст. 1040) - употребление выражений в отношении лица, заключающих в себе злословие или брань, без указания определенных позорящих честь обстоятельств.

Опозорение может включать в себя поругание (ст. 1039 и ст. 1040), возможно рассмотрение этих дел в совокупности.

Отличие поругания от опозорения состоит в том, что поругание представляет собой распространение оскорбительных сведений (отзывов) о ком-либо, содержащих злословие или брань, и не содержит указание на какое-либо позорящее обстоятельство. Таким образом, для применения статьи 1040 необходимо признать распространенные сведения оскорбительными не только по содержанию, но и по форме. При этом подчеркивается, что «закон не мог предписывать, чтобы печать давала всегда и обо всем лишь благоприятные отзывы, но вместе с тем закон не мог допустить, чтобы путем печати безнаказанно делались нападения на личность, унижалось нравственное достоинство кого-либо» (из приговора по делу Хрущово-Сокольникова от 29 ноября 1877 г).

Полагаю, определенной гарантией справедливости выносимых постановлений по делам печати является требование статьи 1213.17 Устава Уголовного Судопроизводства, согласно которой «при постановке приговоров по делам печати суд обязан, отвергая выводы сторон, постановлять (выносить) определение, основанное на таких же выводах из сочинения, а не голословные, ни на чем не основанные заключения». Таким образом, подчеркивается, что суд должен исходить из обжалуемого текста, конкретных распространенных сведений и ничего иного.

Проведенный анализ свидетельствует, что в российском законодательстве XIX в. был выработан ряд важных и актуальных на сегодняшний день положений в области правового регулирования защиты доброго имени, чести и достоинства лиц. Думается, что данные положения, в первую очередь касающиеся необходимости разграничения фактов и мнений, выявления наличия общественного интереса в распространяемых материалах, выработки различного подхода к критике в отношении публичных и частных лиц - вполне могут быть использованы в современной законотворческой работе, в частности, при внесении изменений и дополнений в соответствующие статьи Гражданского кодекса РФ, Постановление Пленума ВС № 11 от 18.08.92 г. и другие нормативно-правовые акты.

Спасибо.

Спасибо Вам. Есть ли вопросы относительно того, как в XIX веке, при царе Николае Первом, которого звали Николай Палкин, тем не менее развивались эти концепции ? Очень интересные факты были приведены, по крайней мере для меня как не знающего историю российского законодательства. Какие вопросы, обращенные в историю?

если вопросов нет, я хотел бы предоставить слово господину Быкову Владиславу Валентиновичу, юристу Фонда защиты гласности. Тема его выступления - «Некоторые критерии гражданской ответственности в делах по защите чести и достоинства в российском и европейском праве».

Я хотел несколько переиначить тему и поговорить о проблемах диффамационного права России в контексте европейского опыта. Мне кажется, это то, что соответствует цели, с которой мы здесь собрались.

Несколько слов по поводу деловой репутации, о которой говорил господин Кортес Альтес. У нас существует практика, когда государственные органы обращаются за защитой деловой репутации в суды. Раньше можно было встретить решения, которые предусматривали ответственность за то, что журналист якобы допустил нарушения и посягнул на деловую репутацию государственных органов. Но сейчас практика несколько меняется. Например, недавно Псковский суд признал, что у губернатора Псковской области деловой репутации нет. Но подходы, как мне кажется, различаются. Те подходы, которые существуют у нас, от тех подходов, которые существуют в странах, которые мы называем демократическими.

У нас отсутствие деловой репутации у государственных органов и публичных образований обосновывается тем, что они не являются участниками коммерческого оборота и, соответственно, они деловой репутацией обладать не могут.

А если, например, обратиться к праву США, то государственные органы не могут обращаться в суды за защитой своей репутации, потому что это будет препятствовать свободной дискуссии в обществе, и потому что общество заинтересовано в свободном обмене мнениями о том, как этот орган выполняет свои публичные обязанности.

Результат каждого из этих подходов, в общем-то, одинаковый. И в том, и в другом случае, если эта практика привьется на российской земле, государственные и муниципальные органы не смогут обращаться за защитой деловой репутации. Но, как представляется, подход, который применяется в Соединенных Штатах, более прогрессивный, - он отражает суть демократического общества. Поэтому мне кажется, что он представляет больший интерес.

Теперь я хотел бы поговорить о Европейской Конвенции. Да, Россия ратифицировала Европейскую Конвенцию, Россия является членом Совета Европы. Российские правоприменители обязаны ориентироваться на те прецеденты, которые существуют в праве Европейского Суда. Но когда мы приходим в наши суды, то возникают многочисленные трудности. И эти трудности возникают, потому что мы являемся юристами, что называется, континентальной системы права и поэтому нам прецеденты не присущи, а именно поэтому нам сложно применять прецеденты в своей практике.

Я думаю, что трудности не ограничиваются только таким замечанием. Дело в том, что, как мне кажется, Европейский Суд имеет несколько другой подход к разрешению споров. Европейский Суд в конечном итоге, если посмотреть, в каких частях своих постановлений он пришел к каким-то принципам: например, что пределы критики публичных фигур шире, что журналист имеет право на несущественную ошибку в контексте дела, представляющего общественный интерес, что журналист имеет право даже на некоторую провокацию, - то каждый из этих принципов был сформулирован в той части решения Европейского Суда, в которой обсуждался вопрос, существует ли необходимость ограничивать дискуссию.

Если посмотреть на то, чем занимаются судьи и юристы по 152-й статье российского Гражданского кодекса, то мы увидим, что статья 152 предусматривает случаи, благодаря которым журналист может избежать ответственности и не будет наказан по этой статье. Он не будет наказан в тех случаях, если он докажет, что сведения соответствуют действительности, что сведения не являются порочащими или что это мнение, или еще существует случай, указанный в статье 57 Закона о СМИ. Необходимость общества в свободе дискуссии нигде в российском законодательстве не упоминается. Поэтому если журналист будет строить свою защиту в суде на том, что материал представляет общественный интерес, то это будет иметь скорее субсидиарное значение, дополнительное, - как, например, оправдание очень резкого мнения. Но самостоятельного значения, исходящего из того, что материал представляет общественный интерес и поэтому к ответственности я, как ответчик, привлечен быть не могу, такой фактор не имеет.

Взять, например, тему бюджета - эта тема интересна, она имеет общественный интерес, бюджет - это то, что наполняется за счет каждого из нас. Если журналист напишет, что кто-то ворует, или, например, уводит деньги из бюджета, если при этом журналист назвал кого-то вором, то в таком случае велика вероятность появления иска. Чем в таком случае журналист сможет защититься в суде? Единственное доказательство, которое, как мне кажется, суд примет в расчёт, - это существующий приговор, подтверждающий, что этот человек признан виновным в разворовывании денег.

Но каждый из нас может привести много примеров, из которых мы знаем, что деньги уходят, но виновных не находят. Означает ли это, что если нет приговора, в котором кто-то признан виновным, то мы не можем обсуждать эту тему и журналист не может кого-то назвать вором? Я думаю, что может, потому что термин «вор» имеет не только тот смысл, который закреплен в уголовном праве. «Вор» имеет еще и обычное, бытовое значение, которое известно каждому носителю русского языка.

В данном примере тема представляет общественный интерес, приговора нет, и журналисту придётся нести ответственность. Можно ли согласиться с этим? Я думаю, что нет.

Вот здесь можно было бы применить принцип, который был выработан в практике Европейского Суда, согласно которому если тема представляет общественный интерес, журналист имеет право (как и каждый из нас) на свободу мнения, и это мнение необязательно должно быть в неутвердительной форме. Мнение может быть и в утвердительной форме. Я считаю, что памятник Петру нужен Москве - это утверждение. Но это мое мнение. Поэтому если кто-то написал, что он ворует деньги из бюджета, - это также может быть мнением.

Правда, это мнение предполагает существование некоторых фактов. Что делать с этими фактами? Придет журналист в суд, в гражданский процесс, и что, он должен доказывать, что кто-то - вор? Это невозможно, потому что гражданский процесс для этого не предназначен. Но тема представляет общественный интерес, говорить о ней нужно. Как же это делать, чтобы не было преследования?

Думаю, если бы в нашем праве было закреплено некое правило, согласно которому предметом исследования становится не такой узкий вопрос, как соответствие или не соответствие действительности, а вопрос достоверна или не достоверна информация. Это отвечало бы тому подходу, который формирует и проявляет в своей практике Европейский Суд, и тому подходу, который демонстрируют судьи других государств.

Нельзя требовать от журналиста, чтобы он распространял исключительно информацию, соответствующую действительности. Журналист - не следователь, у него нет таких средств, чтобы доказать, что кто-то кем-то является, что кто-то является вором. У него нет на это средств и времени. Но он должен об этом говорить. Поэтому если журналисту предъявлять более мягкое требование и требовать от него достоверности распространяемой информации, то это только положительно повлияло бы на практику, на свободу дискуссии в обществе.

Возможность такого подхода уже существует. Необязательно изменять 152-ую статью. Можно пользоваться правилом, согласно которому специальный закон вытесняет общий. В данном случае, общим законом будет 152-ая статья, которая запрещает к распространению сведения, не соответствующие действительности, а специальной нормой можно рассматривать Закон о СМИ, который обязывает журналиста проверять достоверность распространяемой информации. И если журналист нарушил эту обязанность, если он не проверил достоверность информации, то только в этом случае можно было бы накладывать на него ответственность. Я думаю, что это тот подход, который устроит не только журналистов. Он устроит и общество в конечном итоге.

Я бы хотел резюмировать. Я считаю, что разница, основная трудность, почему у нас сложно прививать право Европейского Суда по таким делам, заключается в том, что у нас разный подход к этим спорам. У нас не требуется в судах доказывать необходимость свободного обсуждения. У нас не требуется в судах доказывать, что тема представляет общественный интерес. У нас нужно доказать, что сведения соответствуют действительности, или что они не порочащие, или что это мнение.

Здесь может возникнуть опасение, что если мы будем исследовать достоверность, то мы можем прийти к тому, что журналист будет нести ответственность за распространенное мнение. Да, это может быть, если будет признано, что сведения недостоверны, то могут быть какие-то последствия, неблагоприятные для СМИ. Если кивать в этом случае на Европейский Суд и говорить, что Европейский Суд запрещает устанавливать ответственность за мнения, то сложно с этим согласиться. Европейский Суд проверяет обоснованность этого мнения, он всегда смотрит, а были ли какие-то обстоятельства, на основании которых журналист пришел к этому выводу, кто является заявителем, о ком шла речь - об общественной фигуре или не об общественной фигуре, представляет ли эта тема общественный интерес или это праздное любопытство ? Обсуждение этих вопросов может происходить и в наших судах, если от журналиста будут требовать не доказательства соответствия действительности, а достоверности распространенных мнений.

Спасибо, Владислав. Я вижу, есть вопросы. Пожалуйста!

Скажите пожалуйста, Вы говорили об «обычном понимании» термина «вор». Будьте добры, объясните «обычное понимание» термина «убийца».

Я думаю, что это слово многозначное и имеет много оттенков. Это не потому, что я ухожу от ответа, а потому, что ситуаций, в которых можно это слово применить, не в значении уголовного права, а в обычном значении, очень много. Поэтому если бы вы показали конкретную ситуацию… Это слово можно применить очень часто. И в ситуации, например, когда больных родителей поместил человек в дом престарелых и они там умерли, потому что им недоставало внимания от детей, кто-то также может это слово применить. Поэтому я считаю, что слово «убийца» может быть и оценочным. Да, это очень жесткое обвинение. И здесь следует требовать достоверности, обоснованности применения этого слова, - не требовать доказать соответствие действительности, а требовать доказать, обосновать, что существуют какие-то экстраординарные обстоятельства, которые оправдывают применение этого слова. Вот что должно быть предметом исследования в суде, а не то, есть ли приговор, признан ли человек виновным в умышленном лишении жизни кого-то по 105-й статье. Я хочу, чтобы когда употребляли и исследовали затем в суде такие слова, то пользовались не значением, закрепленным в уголовном праве, а несколько общим значением. И проверять тогда не то, существует приговор или нет приговора, а что вынудило употреблять такие слова.

Мой вопрос не праздный. Я хочу добавить маленький комментарий… Наверное, многим здесь известно убийство в городе Тольятти, сначала господина Иванова, затем главного редактора газеты господина Сидорова, после этого в газете «Тольяттинское обозрение», редактором которой как раз были эти люди, в различных статьях были допущены обвинения в сторону нескольких лиц, как бы предположения о том, что этот человек - убийца. И после этого последовал ряд исков, и суд принял сторону истцов, как раз практически основываясь на том, о чем Вы говорите, потому что оснований говорить о том, что конкретно вот этот человек - убийца, не было…

Как Вы думаете, вот эта тема, ее можно обсуждать ? Журналисты могли предположить? Ведь когда за год убивают двух главных редакторов в газете, и до этого был убит еще не один журналист в Тольятти, то тема, я думаю, очень интересна. И можно ли обсуждать эту тему или ждать приговоров суда ?

Приговора суда, конечно здесь не было…

И как Вы думаете: нужно было ждать приговора суда или нужно было обсуждать?

Конечно, нужно было обсуждать. Но нужно было обсуждать так, чтобы без обвинений конкретных лиц в совершении некоторых вещей…

Ну, мы хотим сразу все сделать - и обсудить такую серьезную тему, и в то же время никого не задеть. Я думаю, что это невозможно.

Я хотел привлечь внимание к тому, что общественный интерес не имеет такого значения в процессе, благодаря которому ответчик может быть освобожден от ответственности, к тому, что общественный интерес не учитывается нашим законодательством.

Карелина Марина Максимовна, Российская академия правосудия. Вы знаете, у меня возникло сразу несколько вопросов. Первый вопрос - все, что Вы здесь сказали, говорит об одном. Первое, подо что Вы подводите базу чисто теоретически: журналисты непрофессиональны, поэтому они не могут довести информацию о существующих событиях, не употребляя термины «убийца», «вор», «грабитель», которые являются квалифицирующими признаками и несут определенную юридическую нагрузку. Это первое, я как юрист рассуждаю. Так это или не так? Русский язык недостаточно синонимичен, чтобы не употреблять термины, которые являются совершенно однозначно квалифицируемыми с точки зрения общественного сознания и Уголовного кодекса. Общественный интерес здесь совершенно ни при чем.

Свобода слова принадлежит не только журналистам, которые могут писать на основа своего профессионального опыта. Например, когда они пишут о такой ситуации, они могут писать отстраненно. Это не их родственников убили, или, например, они не работали вместе с убитым. Они приехали откуда-то и написали статью. Свобода слова - она ведь принадлежит и обычному гражданину, родственнику убитого, который может употребить такое слово. И требовать от него соответствия действительности или спрашивать, почему он, обычный гражданин, не употребляет какие-то синонимы, я думаю, это не то, что нужно.

Я поняла. Давайте тогда назовем вещи своими именами. Ни один материал в редакции не идет без редакторской подготовки. Поэтому если человек вышел на площадь в Гайд-парке и сказал: вот я такой бедный, несчастный, у меня всех родственников убили, они сволочи и т.п., - то с ним будут обращаться примерно так - в соответствии с тем, подадут ли эти сволочи на него в суд, скажем, если стояло много народу и они слышали это слово, или не подадут, - тут уже будет другая правовая ситуация. Если же человек напишет письмо в редакцию, ситуация будет несколько иная.

Почему меня этот вопрос так взволновал? Потому что говорить на эту тему можно очень много. Но есть совершенно конкретные правовые ситуации. Судья, когда оказывается, извините меня, один на один со сторонами, вынужден принимать решение. И он не может себе позволять дискутировать за пределами установленного закона. Вот это надо очень четко понимать. Кстати, говоря, общественный интерес… Если Вы посмотрите решения, - я думаю, что скоро будет опубликован соответствующий материал, - общественный интерес судьями в рамках судебного усмотрения, представленного судьей, по делам по 152 статье, применяется, смею вас заверить.

Как самостоятельное основание для освобождения от ответственности или как одно из обстоятельств?

Ни в одной стране вы не найдете того, чтобы это рассматривалось как самостоятельное основание. Вынесение решения судьей - это некий комплекс решений. Я хотела бы на это обратить Ваше внимание. И никогда, я бы просто просила, на этом не акцентировать внимание. Нельзя называть человека ни убийцей, ни бандитом, ни преступником до тех пор, пока не состоялся и не вступил в законную силу приговор или решение суда.

То есть, ждать, например, пока расследуют уголовное дело Листьева?

Я очень хотела бы обратить Ваше внимание как адвоката… В противном случае у Вас будет очень неперспективная практика.

Марина Максимовна, а вот человека назвали «зверем в униформе». Это намного мягче, чем если бы его назвали убийцей? Это допустимо или недопустимо?

Марина Максимовна, я, кстати, хотел бы заметить, что ведь допустима гипербола? Поэтому если сказать, что президент изнасиловал страну, никто не будет обвинять его в нарушении Уголовного кодекса?

Это вопрос оценки всех обстоятельств, которые будут предъявлены сторонам.

Какие могут быть обстоятельства в этом случае?

Китайчик Мария, юрист Института проблем информационного права. У меня ряд вопросов. Первый комментарий связан с тем обстоятельством, которое затронул Андрей Георгиевич Рихтер. Дело в том, что есть прямое значение слова «вор» и переносные значения слов «вор» и «убийца». Судья - это адекватный человек, который понимает, в каком контексте это применялось в качестве обвинения, в каком контексте «вор» и «убийца» применялось для того, чтобы обвинить человека в данном преступлении.

Кроме того, у меня вопрос к докладчику. Скажите, пожалуйста, эта свобода распространения любой, достоверной, недостоверной информации, которую Вы предлагаете, которая должна быть просто проверена, она относится и к частным лицам, и к публичным, или только к публичным персонам? То есть, такую информацию можно выдать о любом человеке или только о том, который находится в центре общественного внимания?

В отношении любого. Но я предлагаю учитывать и другие обстоятельства. Я имею в виду необходимость ограничивать свободу слова в некоторых ситуациях. Например, СМИ распространило информацию о том, что определённый человек был когда-то судим. Если речь о человеке, который баллотируется на выборную должность, то это одна ситуация. А если речь идёт об обычном человеке? В таком случае, я, например, согласен с тем, что эта информация недопустима к разглашению. Почему? Он мог образовать новую семью, мог переехать в другой город, никто из его окружения об этом ничего не знает. И вдруг в газете появляется публикация о том, что он был судим. Да, судимость снята. Ну и что, ведь он был судим? Да, был судим. Какое-то негативное воздействие он может на себе ощущать? Да, может. Но распространитель по современному законодательству будет освобожден от ответственности, потому что сведения соответствуют действительности.

Журналист обязан только проверять достоверность, но у него нет аппарата следователя. То есть, эту достоверность он обязан проверять, но проверить ее основательно, так, как это сделал бы следователь, он не может. Если он взял эти сведения, и по некоторым сведениям этот человек был судим, но эти сведения не соответствуют действительности, в таком случае будет ли наказан этот журналист?

Если мы говорим… Простите, можно еще раз вопрос?

Если журналист получил сведения, что человек был судим, проверил их достоверность теми способами, которые ему были доступны, и сделал вывод, что эти сведения достоверны, и распространил их, однако оказалось, что это не так. В таком случае этот журналист будет освобожден от ответственности?

Я думаю, необходимо исследовать в этом вопросе следующее - к кому он обращался за данными сведениями. Если он обращался к соседу по площадке, то я думаю, их сложно признать достоверными. Если он, например, обращался к какому-то источнику в правоохранительных органах…

В общем, здесь необходимо рассматривать в комплексе. Что это за тема была, что это за человек. Ведь освобождение от ответственности происходит не только потому, что сведения достоверны. Необходимо все в комплексе рассматривать. Первое: информация достоверна или недостоверна? Второе: информация представляет общественный интерес или не представляет? Да, она представляет именно общественный интерес и так далее.

Она недостоверна, но представляет общественный интерес, поэтому журналист будет освобожден от ответственности?

Я был бы согласен и с тем, чтобы у него не было негативных последствий. Вы знаете, спор, который сейчас идет, вызван еще тем, что обращение в суд и решение суда часто рассматривают как некое доказательство, подтверждающее, что я хороший. Меня назвали плохим, а потом я прихожу в суд гражданский, и он говорит: нет, вы хороший. Вот за этим обращаются в суд.

А мне кажется, что было бы более интересно и более полезно, если бы в суде рассматривался вопрос: а есть ли необходимость ограничивать свободу дискуссии по этому вопросу или нет. Если кого-то назвали вором, то в суде надо исследовать не тот вопрос, является он вором или не является, а есть ли необходимость ограничивать дискуссию, что послужило основанием для такого мнения и т.п. То есть, поднять обсуждение на более высокий уровень.

То есть, иными словами, у нас есть статья 2 Конституции, которая гласит, что права и свободы человека являются высшей ценностью, и есть статья Конституции, которая защищает свободу массовой информации. То есть, иными словами, Вы право на свободную дискуссию в демократическом обществе ставите выше, чем защиту дорого имени человека?

В некоторых ситуациях - да. Нельзя, например, буквально толковать Конституцию. Когда кто-то говорит, что Конституция устанавливает, что ничто не может служить основанием для умаления достоинства, и таким образом любые посягательства на доброе имя, на репутацию недопустимы, это буквальное толкование. Ведь, например, существует у нас положение, что труд свободен. Но если вам будут платить больше зарплату, то вы будете больше работать, позже приходить домой, и таким образом, свободу вашу будут ограничивать.

Но по моей воле.

А здесь - по воле общества. Существует общественный интерес. Мне кажется, что наше законодательство сейчас не учитывает некоторые критерии, некоторые принципы, которые разработаны и применяются Европейским Судом. Им просто негде применяться. Вот критерий «общественный интерес» может применяться, например, в делах по разжиганию национальной розни или религиозной вражды. В этом случае еще можно говорить об интересе общества, потому что там состав не такой конкретный. А по 152-й статье нельзя. Если мы посмотрим на определение диффамации в зарубежных государствах, то мы увидим, что у них не столь конкретный состав, как у нас.

Например, если посмотреть на английское право, то диффамацией признаются такие материалы, которые имеют тенденцию принизить личность в глазах окружающих или заставить их остерегаться или избегать ее. В Австралии, например, диффамация понимается как материал, который намеренно наносит ущерб другому лицу, навлекая на него ненависть, неуважение или насмешку.

Если предложить заменить 152-ю статью в российском праве на любое из этих определений, то поднимется буря возмущения со стороны юристов: как, это же не конкретный состав, как с ним работать? Если посмотреть на состав диффамации, который применяется в ряде зарубежных судов, то мы видим, что предусмотрена ответственность даже в тех случаях, если информация соответствует действительности. Она позорит? Да, позорит. Может повлечь неуважение к лицу? Да, может. Значит, вы можете быть привлечены к ответственности.

И вот, для того, чтобы не допустить перекоса в сторону чрезвычайной защиты права репутации в ущерб свободе информации, как мне кажется, и были придуманы вот эти все критерии, что пределы критики в отношении некоторых лиц шире, в отношении правительства - шире, чем в отношении политиков, что свобода мнения допускает не только информацию, которая воспринимается спокойно и нейтрально, а и такая, которая шокирует и оскорбляет часть общества, - оттуда появились такие критерии. А у нас условия зарождения были разными. У нас 152 статья не позволяет в полной мере применять те критерии, которые выработал Евросуд, кроме некоторых. Например, если вы напишете, что милиционеры избили человека и сломали ему руку, а они сломали ему ногу, то, в общем-то, я думаю, российский суд согласится с тем, что ошибка не существенна в контексте темы. Но вот с критерием, с принципом, что пределы критики общественных фигур шире, вот с этим возникают проблемы. Это не будет служить самостоятельным основанием для освобождения ответчика от ответственности. Это может служить лишь как некое дополнительное оправдание, например, очень резкого мнения.

Ведь существует же такая категория в юридической литературе, как мнение в оскорбительной форме. Я понимаю, откуда оно появилось. Я понимаю, что журналист может часто злоупотреблять своим правом. Если перед каждым спорным утверждением говорить «по моему мнению», «как мне кажется», «я думаю», «возможно», - это будет мнение? Да, это можно рассматривать как мнение. Но для воздействия на общественное мнение, на мою репутацию это не будет иметь никакого значения. Если обо мне скажут - «по моему мнению, он вор». Или кто-то просто скажет: «он вор». Различий в последствиях для моей репутации не будет. К сожалению, сегодняшняя конструкция ст.152 позволяет недобросовестным журналистам избегать справедливой ответственности, если они будут распространять сведения, внешне похожее на мнение. Поэтому можно даже говорить и об изменении ст. 152 вот в таком контексте.

Так у нас мнения не подлежат защите.

Давайте оставим дальнейший обмен мнениями для дискуссии, которая, как я надеюсь, состоится в конце конференции. А сейчас…

Позвольте ремарку, совсем маленькую. Вопрос о соотношении терминов «мнение» и «оценка». Дело в том, что если человек считает, что о нем казали, что он вор, и он это не оценивает как негативную оценку себя, то он с иском в суд не пойдет. Он не пойдет с частной жалобой в уголовный суд. Соответственно, он это не оценивает как оскорбление, соответственно, не возникает никаких правоотношений. Вот это принципиально. Если человек это оценивает, он будет обращаться за судебной защитой. И вся эта конструкция не совсем жизнеспособна.

Спасибо. Мы переходим к следующему докладчику, это Сергей Викторович Потапенко, судья Верховного Суда Российской Федерации.

Добрый день, уважаемые коллеги!

Я вот уже на протяжении нескольких лет практически занимаюсь проблемами диффамации, это также предмет и моих научных интересов. В практическом смысле я работаю в судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации. Поскольку диффамационные споры, в основном, относятся к компетенции судов именно гражданских, то я могу рассказать о практике, которая прослеживается на уровне Верховного Суда Российской Федерации. Соответственно, анализ практики на уровне Верховного Суда Российской Федерации позволит получить представление о тех тенденциях, которые имеются в судебной практике судов субъектов Российской Федерации, а также районных и городских судов. Именно поэтому тема моего выступления звучит как «Судебная практика Верховного Суда Российской Федерации по спорам о защите чести и достоинства».

Вначале позвольте привести немного статистических данных по делам этой категории. Мы возьмем только ту статистику, где ответчиками выступают средства массовой информации. То есть мы не берем защиту чести, достоинства и деловой репутации в широком смысле, ограничиваясь только делами с участием СМИ. Это статистика по соответствующим отчетам, которые имеются в Верховном Суде Российской Федерации, и она охватывает все суды общей юрисдикции. Арбитражные суды сюда не входят. Так вот, в соответствии с этой статистикой, сначала общая цифра - в прошлом, 2003 году суды Российской Федерации всего рассмотрели более пяти миллионов гражданских дел, что на 2,2 процента больше, чем в 2002 году. Что касается дел о защите чести и достоинства, то здесь наблюдается другая тенденция - не рост, а снижение. Причем, если в 1995 году судами окончено 2827 дел по названным искам к СМИ, то в 2001 году их было 5499, то есть тогда рост был почти в два раза, причем рост наблюдался стабильный. А вот далее пошло снижение: в 2002 году - 5117 дел, в прошлом, 2003 году - еще меньше, всего 4254 дела, то есть на 16,9 процента меньше по сравнению с предшествующим годом. При этом за весь период, который мы анализировали, удовлетворяются иски в среднем на 65 процентов.

Чем можно объяснить то обстоятельство, что последние два года, особенно в 2003 году, наблюдается снижение количества диффамационных споров в судах общей юрисдикции? На мой взгляд, это связано, прежде всего, с тем, что изменилась подведомственность в части деловой репутации. Известно, что пунктом 5 части 1 статьи 33 Арбитражно-процессуального кодекса подведомственность дел по защите деловой репутации в сфере предпринимательской и экономической деятельности передана в ведение арбитражных судов. При этом, поскольку статья 33 АПК называется «Специальная подведомственность», туда входят корпоративные споры, банкротства и так далее. Вот наряду с этими спорами туда вошли и дела о защите деловой репутации. И если раньше критерием разграничения подведомственности между судами общей юрисдикции и арбитражными судами было два элемента, - это характер спора и субъект спорных правоотношений, - то по тем категориям, которые отнесены к специальной подведомственности арбитражного суда, критерий разграничения подведомственности один: это характер спорных правоотношений. Поэтому если спор о защите деловой репутации вытекает из предпринимательской и иной экономической деятельности, то, соответственно, вне зависимости от того, кто будет субъектом этого спора, в том числе, если это будет и гражданин, дело будет рассматриваться арбитражным судом.

Достаточно привести такой пример. До этого изменения, о котором мы говорим и которое появилось в августе 2002 года, если иск о защите деловой репутации заявлялся одной коммерческой организацией к другой в арбитражный суд, а потом появлялось третье физическое лицо на стороне ответчика, скажем, журналист, который был автором распространенной газетой публикации, то в этом случае, в соответствии со сложившейся на то время практикой, в арбитражном суде дело подлежало прекращению, поскольку появлялся субъект - физическое лицо, и дело передавалось в суд общей юрисдикции. Сегодня такая ситуация практически невозможна, поскольку подобные споры отнесены к специальной подведомственности арбитражного суда. С моей точки зрения, это обстоятельство как раз и повлекло за собой снижение общего количества дел по защите чести, достоинства и деловой репутации в судах общей юрисдикции, поскольку основная часть дел по деловой репутации ушла в арбитражные суды.

Я внимательно выслушал то, о чем говорилось в предыдущем выступлении. В нем прозвучала мысль, достаточно распространенная, что коль скоро мы говорим о деловой репутации, то деловая репутация - только та репутация, которая касается предпринимательской и иной экономической деятельности. Если так понимать, то значит, с 6 августа 2002 года суды общей юрисдикции вообще не вправе рассматривать дела о защите деловой репутации.

На мой взгляд, такой подход искусственно сужает возможности судебной защиты деловой репутации. В ст. 152 ГК РФ говорится о «деловой репутации гражданина» и о «деловой репутации юридического лица». При этом каких-либо оговорок о том, что речь идет о гражданине, зарегистрированном в качестве предпринимателя без образования юридического лица, или о юридическом лице исключительно как о коммерческой организации, ст. 152 ГК РФ не содержит. Поэтому деловой репутацией может обладать любой гражданин, в том числе занимающийся предпринимательской деятельностью, а также любое юридическое лицо: коммерческая и некоммерческая организация, государственные и муниципальные предприятия, учреждения и др.

Таким образом, дело о защите деловой репутации юридического лица арбитражному суду неподведомственно, если оно возникло из отношений, не относящихся к экономической деятельности истца, даже если сторонами такого спора будут юридические лица или индивидуальные предприниматели. Это спор, подведомственный суду общей юрисдикции. И наоборот, арбитражный суд обязан рассмотреть спор о защите деловой репутации, вытекающий из экономических отношений, несмотря на то, что ответчиком по делу будет физическое лицо, не являющееся индивидуальным предпринимателем. Это первое, что я хотел сказать.

Второе, на что хотелось бы обратить ваше внимание, - это принятые в конце прошлого года два Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации, имеющих, с моей точки зрения, важнейшее значение для правильного разрешения диффамационных споров в Российской Федерации.

Так, 10 октября 2003 г. принято постановление Пленума Верховного Суда РФ № 5 «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации». Согласно п. 11. названного постановления суды в пределах своей компетенции должны действовать таким образом, чтобы обеспечить выполнение обязательств государства, вытекающих из участия Российской Федерации в Конвенции о защите прав человека и основных свобод.

Согласно п. 4 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 19 декабря 2003 г. № 23 «О судебном решении», поскольку в силу части 4 статьи 198 ГПК РФ в решении суда должен быть указан закон, которым руководствовался суд, необходимо указать в мотивировочной части материальный закон, примененный судом к данным правоотношениям, и процессуальные нормы, которыми руководствовался суд.

Суду также следует учитывать:

а) постановления Конституционного Суда Российской Федерации о толковании положений Конституции Российской Федерации, подлежащих применению в данном деле, и о признании соответствующими либо не соответствующими Конституции Российской Федерации нормативных правовых актов, перечисленных в пунктах «а», «б», «в» части 2 и в части 4 статьи 125 Конституции Российской Федерации, на которых стороны основывают свои требования или возражения;

б) постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации, принятые на основании статьи 126 Конституции Российской Федерации и содержащие разъяснения вопросов, возникших в судебной практике при применении норм материального или процессуального права, подлежащих применению в данном деле;

в) постановления Европейского Суда по правам человека, в которых дано толкование положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод, подлежащих применению в данном деле.

Ориентация судов общей юрисдикции на разрешение споров с использованием положений Европейской конвенции по правам человека и постановлений Европейского Суда по правам человека должна привести к кардинальному изменению судебной практики по диффамационным спорам.

Вообще же, если взять первое и второе постановления Пленума Верховного Суда РФ, то практически можно констатировать, что у судьи, у нормального, рядового российского судьи районного, городского суда сегодня есть все основания для того, чтобы сослаться при рассмотрении диффамационного спора на статью 10 Европейской Конвенции по защите прав человека, на какие-то конкретные постановления Европейского Суда по правам человека, которые трактуют применение той же самой статьи 10. Это серьезнейший прорыв в европейское правовое пространство.

Напомню, что основное отличие зарубежного института диффамации от российского института защиты чести, достоинства и деловой репутации (ст. 152 ГК РФ) в том, что в диффамационном праве гражданско-правовая судебная защита этих нематериальных благ возможна только при условии одновременной защиты права на свободу слова и массовой информации. Поэтому суть любого диффамационного спора - в разрешении коллизии между правом на защиту чести и достоинства, с одной стороны, и правом на свободу слова и массовой информации, - с другой.

Наметившаяся в последние годы тенденция к унификации правовых систем разных стран позволяет рассматривать позитивно зарекомендовавший себя за рубежом институт диффамации в качестве аналога для внедрения в российское гражданское законодательство и судебную практику.

Ранее неведомый большинству практикующих российских юристов термин «диффамация» все чаще используется не только в научных публикациях, но и в решениях Европейского Суда по правам человека. При этом если прежде мы могли позволить себе интересоваться практикой Европейского Суда лишь в познавательном плане, то теперь его придется рассматривать в качестве своеобразной международной судебной инстанции, юрисдикция которой распространяется на жалобы граждан стран-участниц Совета Европы, в том числе и российских, и дела, которые являлись предметом рассмотрения судов Российской Федерации. Таким образом, для российских судей настало время, когда нужно не только правильно понимать прецеденты Европейского Суда, но и на практике реализовывать основные положения диффамационного права, как это делает Европейский Суд по правам человека.

Сразу отмечу, что за последние годы российская судебная практика существенно продвинулась в применении принципов диффамационного права, ориентируясь при этом на нормы Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод (ст. 10 Конвенции). Здесь уместно отметить, что в связи с тем, что в настоящее время в Верховном Суде РФ проводится приведение ряда постановлений Пленума в соответствие с изменившимися нормами гражданского и гражданского процессуального законодательства, а также с современной правовой доктриной, на второе полугодие 2004 г. на Пленуме намечено рассмотреть изменения в Постановление Пленума Верховного Суда от 18 августа 1992 г. № 11 в редакции Постановления Пленума от 21 декабря 1993 г. № 11 с изменениями и дополнениями, внесенными Постановлением Пленума 25 апреля 1995 г. № 6 «О некоторых вопросах, возникших при рассмотрении судами дел о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц».

Отрадно наблюдать, что сейчас в том материале, который роздан каждому из нас, мы видим экспертное заключение по действующему Постановлению Пленума и проект новой редакции Постановления Пленума с пояснительной запиской к нему. Я думаю, что это очень важная, нужная и полезная работа, и эта работа, безусловно, будет востребована к моменту, когда проект будет рассматриваться на Пленуме Верховного Суда Российской Федерации. И, пользуясь случаем, хочу поблагодарить Андрея Георгиевича Рихтера и возглавляемый им Институт проблем информационного права за эту работу.

Кстати, сейчас активно готовится еще одно Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации, которое касается журналистского сообщества, - о гласности, транспарентности правосудия. Если в комплексе будет принято и одно постановление Пленума, и другое, по гласности, то есть надежда, что взаимоотношения журналистов, СМИ, с одной стороны, и судебной власти - с другой, как-то потеплеют, потому что будут более четко определены правила игры.

И коротко несколько замечаний. Что касается фактов и мнений, то я тоже категорически выступаю за то, что их нужно разделять. Готов привести примеры, когда они разделяются в судебной практике, во всяком случае, на уровне Верховного Суда Российской Федерации. На сегодня какому-то судье не знать о том, что должно быть такое разделение, просто неприлично. Об этом постоянно говорится на лекциях для судей, которые проходят курсы по переподготовке и повышению квалификации в Российской академии правосудия, - то есть, эта проблема уже общеизвестна.

В формировании судебной практики по диффамационным спорам большое значение имеет правовая позиция Конституционного Суда РФ. Так, в определении от 27 сентября 1995 г. об отказе в принятии к рассмотрению жалобы А.В. Козырева (см. «РГ», 1995, 22 ноября) Конституционный Суд РФ отметил, что при рассмотрении в судах общей юрисдикции дел о защите чести и достоинства надлежит решать, укладываются ли ставшие предметом спора сведения в рамки политической дискуссии, как отграничить распространение недостоверной фактической информации от политических оценок и возможно ли их опровержение по суду. Конституционный Суд указал, что суды общей юрисдикции вправе и обязаны обеспечивать должное равновесие при использовании конституционных прав на защиту чести и достоинства, с одной стороны, и свободу слова - с другой.

С необходимостью обеспечения баланса между правом на судебную защиту чести и достоинства с другими конституционными правами связано также определение Конституционного Суда РФ от 8 апреля 2003 г. № 157-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Серовцева Сергея Анастасовича на нарушение его конституционных прав статьей 152 Гражданского кодекса Российской Федерации, статьей 226 и частью второй статьи 333 Гражданского процессуального кодекса РСФСР, пунктами 15, 16 и 26 Положения о квалификационных коллегиях судей».

Конституционный Суд Российской Федерации указал в этом определении, что Статьей 33 Конституции Российской Федерации, статьей 19 Всеобщей декларации прав человека и статьей 19 Международного пакта о гражданских и политических правах закреплено право граждан направить личные обращения в государственные органы, которые в пределах своей компетенции обязаны рассмотреть эти обращения, принять по ним решения и дать мотивированный ответ в установленный законом срок.

Статья 152 ГК Российской Федерации, определяющая порядок реализации конституционного права на защиту чести и доброго имени, находится в общей системе конституционно-правового регулирования, а потому суды общей юрисдикции при ее применении вправе и обязаны обеспечивать баланс названного конституционного права и права на личное обращение в государственные органы (статья 33 Конституции Российской Федерации) - с учетом того, что осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц (статья 17, часть 3, Конституции Российской Федерации).

Несколько слов касаются того, что я услышал при предыдущем обсуждении, это связано с фактами, мнениями и оценками, - словами «вор», «убийца», «мафиози» и так далее. Я тоже не могу согласиться с тем, что журналист вправе ради общественного интереса, не имея соответствующей доказательной фактуры, разбрасываться такими словами. Не потому, что сейчас кто-то скажет: конечно, презумпция невиновности, конституционные принципы, - нет. Презумпция невиновности распространяется только на лиц, осуществляющих уголовное судопроизводство. То есть, именно эти лица - следователь, прокурор и судья - не имеют права до постановления приговора и вступления его в законную силу высказываться относительно виновности лица, привлекаемого к уголовной ответственности. А на всех других лиц, в том числе на журналистов, это ограничение не распространяется. Однако любые утверждения о совершении тем или иным лицом правонарушения предполагают, что лица распространившее такие утверждения, должны доказать их соответствие действительности.

Слова «убийца», «вор», «мафиози» и т.п. - это оценки, определения, их нельзя отнести к сведениям фактического характера, поэтому использование таких слов не содержит признаки диффамационного деликта. Однако эти слова носят оскорбительный характер для потерпевшего, вследствие чего он может требовать компенсации морального вреда на основании ст. 151 ГК РФ. Но, еще раз подчеркну, что оскорбление не имеет никакого отношения к диффамации, и способы судебной защиты, предусмотренные ст. 152 ГК РФ в этом случае не применимы.

Спасибо за внимание.

Вопросы, пожалуйста.

Лилия Палвелева, радио «Свобода». В самом начале своего выступления Вы сказали, что исков о защите чести и достоинства к журналистам в последние годы стало значительно меньше, и привели статистику. А есть ли у Вас какие-либо предположения, почему так произошло ? Российская журналистика, как будто, не стала более «вегетарианской»…

В принципе, я на этот вопрос ответил, когда приводил статистику судов общей юрисдикции. А поскольку у нас есть еще и арбитражные суды, я сказал, что дела о защите деловой репутации в сфере предпринимательской и иной экономической деятельности в середине 2002 года были отнесены к ведению арбитражных судов, и поэтому от судов общей юрисдикции часть дел перешла в суды арбитражные.

Маргарита Андруп, Центр защиты прав СМИ, Воронеж. Сергей Викторович, у меня такой вопрос. Вы немножко об этом обмолвились, но я хотела бы конкретизировать. Отслеживает ли Верховный Суд в этих делах, в решениях, конкретно применение Конституции - статей 10, 29 и 55, и статьи 10 Европейской Конвенции? На каком уровне это идет? Вы говорили, что есть решения, в которых применяются, успешно применяются эти нормы. Мне просто интересно, насколько обширно применяется, если есть такая информация.

Верховный Суд, поскольку одной из его задач является обобщение, анализ судебной практики и в конечном счете руководящие разъяснения по тем или иным вопросам, естественно, мониторинг такой проводит. Причем он проводится как при рассмотрении конкретных дел, которые доходят до Верховного Суда, так и при проведении обобщений. Обобщения по делам этой категории проводятся и в субъектах, и у нас, - я говорил, что мы уже к тому подошли, чтобы Постановление изменить. Кроме того, у нас имеется специализация определенная. Один из примеров - у меня, в частности, один из вопросов - защита чести и достоинства, поэтому мы следим за этим.

А насколько широко применяют суды Европейскую Конвенцию?

Я только что сказал о двух постановлениях Пленума Верховного Суда РФ, рекомендовавших судам ссылаться в своих решения и на Конвенцию и на решения Европейского Суда по правам человека. Хотя и этого в судебных постановлениях Верховного Суда Российской Федерации встречались ссылки на Европейскую Конвенцию, это становится нормальной судебной практикой.

Но еще не до конца широко, я так понимаю.

Да, это все должно дойти до районного суда, чтобы каждый судья районного суда имел не только текст Конвенции, но и решения Европейского Суда. Как мне известно, Судебный департамент при Верховном Суде РФ занимается этими вопросами.

Вадим Прохоров, адвокат. Уважаемый Сергей Викторович, мне как практикующему адвокату, в том числе по делам о защите чести и достоинства, хотелось бы задать вопрос, касающийся конкретно прикладной юридической сферы. Мне представляется, что в судебной практике сложились определенные сложности при разведении таких понятий, как право на опровержение и право на ответ. То есть то, что предусмотрено соответственно статьями 43 и 46 Закона о средствах массовой информации и статьей 152 пункт 3, если не ошибаюсь, Гражданского кодекса. Строго говоря, если посмотреть, то для права на ответ совсем не обязательно, чтобы распространенные сведения были порочащими. Вполне достаточно, чтобы они не соответствовали действительности, как мне представляется толкование данной статьи. К сожалению, на мой взгляд, в судебной практике выясняется только один момент - являются ли сведения порочащими. И не разрешается собственно вопрос о праве на ответ. Разумеется, истец, требуя права на ответ, не имеет никаких оснований требовать компенсации морального вреда, иных каких-то штрафных санкций - только уточнения информации, той, которая была распространена в его отношении, - недостоверной информации. Суды же, во всяком случае московские, зачастую идут по другому пути: если нет порочащего момента, то и не возникает никакого права - не только права на опровержение, но и права на ответ.

Не кажется ли Вам, что в готовящемся Постановлении Пленума Верховного Суда следовало бы обратить большее внимание на вопрос 46 статьи о праве на ответ и разрешить его либо в одну, либо в другую сторону. То есть, необходимо ли все-таки, чтоб сведения имели порочащий характер, даже для ответа, или это необязательно?

Как известно, существует три способа судебной защиты, которые предусмотрены 152 статьей Гражданского кодекса. Это компенсация морального вреда, возмещение убытков и опровержение. Причем первые два способа, которые я назвал - возмещение убытков и компенсация морального вреда, - относятся к способам гражданско-правовой ответственности, поскольку носят имущественный характер. А что касается опровержения, то это нельзя отнести к гражданско-правовой ответственности, это специальный способ судебной защиты, сродни восстановления существующего положения.

Что касается права на ответ, то, как я понимаю, - это не способ судебной защиты. Это элемент досудебного восстановления прав.

Если опровержение как способ защиты может быть использовано при совершении диффамационного деликта, то есть распространенные сведения должны быть ложными и порочащими потерпевшего, то право на ответ по смыслу ч. 3 ст. 152 ГК РФ возникает при публикации сведений, ущемляющих права и охраняемые законом интересы потерпевшего, то есть сведения могут быть соответствующими действительности, но порочащими, или наоборот, не порочащими, но ложными.

Классический пример, сегодня его приводили, - кандидат в депутаты, судимость снята или погашена, а СМИ сообщают, что он был осужден и так далее. Вроде, с одной стороны, правильно, а с другой стороны, не сообщают, что судимость снята и погашена То есть, здесь нет диффамационного деликта, но вместе с тем мы видим, что права и законные интересы кандидата в депутаты ущемляются, в том смысле, что определенный элемент, порочащий его, имеется, хотя СМИ сообщили правдивую информацию, но неполную.

Скажите, пожалуйста, Постановление Пленума о гласности правосудия отослали в Совет Европы, а предусмотрена ли какая-то внутренняя экспертиза? Все-таки жить по этому постановлению России, а не Европе…

Я думаю, что в Совет Европы этот документ направлен совершенно правильно и обоснованно, потому что вопросы доступа к правосудию, вопросы гласности, транспарентности содержатся в Европейской Конвенции по защите прав человека и основных свобод. И, разумеется, интересно получить мнение органа, который непосредственно этим занимается. Но, с другой стороны, нельзя не согласиться с Вами в том, что какое-то внутреннее обсуждение должно предшествовать зарубежной экспертизе, и оно действительно идет.

Я думаю, что многие согласятся с тем, что люди, которые часто сталкиваются с закрытыми судебными заседаниями, закрытыми по очень диким причинам, могут добавить что-то полезное в такие постановления. Например, то постановление, которое говорило о применении международных договоров, - оно отличное постановление, хотя я встречался с судебными решениями, в которых обычный областной суд исходил из того, что невозможно применять только статью Конвенции, а нужно обязательно обращаться к практике. И Верховный Суд тоже применял такой подход до принятия этого Постановления. К сожалению, даже после выхода этого Постановления в свет я встречался с решением, в котором написано, что права журналиста ограничиваются, потому что это предусмотрено частью 2 статьи 10 Конвенции. А доводы о том, что без практики норма Конвенции, можно сказать, пуста, что невозможно применять Конвенцию без практики, не возымели никакого действия. Поэтому если в Постановлении Пленума было бы записано, что невозможно применять Конвенцию без ее практики, это было бы очень полезно. Особенно важно участие общественных организаций или журналистов-специалистов, когда будет идти речь об изменениях в Постановлении Пленума по вопросам защиты чести и достоинства.

Поэтому вопрос: каким образом мы могли бы в этом участвовать ?

Я хочу сказать, что сложилась такая практика, когда при включении очередного пленума в план работы Верховного Суда создаются рабочие группы, - у нас при Верховном Суде Российской Федерации есть научно-консультативный совет, - привлекаются эксперты, подобранные по определенным категориям. Но пока что вопрос о включении пленума в план подготовлен ещё не в такой степени, чтобы его уже можно было выносить на публичное обсуждение; пока что подготовительная работа еще не достигла того уровня, когда привлекается общественность. Здесь присутствуют люди, которые могут подтвердить, что проекты Постановления Пленума рассылаются заинтересованным организациям.

Большое спасибо, Сергий Викторович, за Ваше выступление. Я надеюсь, что Вы сможете поприсутствовать на конференции и послушать другие доклады.

Наш важный доклад, касающийся предложения об изменении Постановления Пленума Верховного Суда 1992 года, будет сразу же после обеденного перерыва. А сейчас объявляется перерыв на обед.

Мы начинаем с доклада, который был запланирован на утро, доклада эксперта ТАСИСа Алексея Евгеньевича Воинова, адвоката, юриста акционерного общества «За рулем». Доклад касается предложений о внесении изменений и дополнений в Постановление Пленума Верховного Суда, о котором шла речь сегодня утром. Пожалуйста, Алексей Евгеньевич!

Здравствуйте, уважаемые господа! Я надеюсь, что обед привел вас в благостное настроение, которое позволит обсудить разработанные нами предложения, связанные с определенными изменениями в действующее Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 18 августа 1992 года, - всем вам, вероятно, хорошо известное из практики.

Прежде всего, несколько слов, о том какого характера предлагаются дополнения и какая цель преследовалась этими предложениями.

Во-первых, хотелось бы с помощью этих изменений внедрить в российскую судебную правоприменительную практику некоторые аспекты, некоторые моменты, связанные с рассмотрением дел о защите чести, достоинства и деловой репутации, которые были выработаны Европейским Судом по правам человека, чью юрисдикцию, как вам известно, Российская Федерация признала еще в 1998 году, а также, что для нас достаточно важно, по вопросам толкования и применения Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод.

Во-вторых, - но это, собственно, другая сторона той же медали, - хотелось бы поддержать те позитивные, с нашей точки зрения, тенденции, которые существовали и существуют в российской правоприменительной, в российской судебной практике, которые уже упоминались здесь, в частности, связанные и с разграничением факта и мнения, и с оценками роли политической дискуссии, и так далее.

При этом основной упор в тех предложениях, которые были подготовлены, делался на то, чтобы, скажем так, заострить внимание судов на том, какой круг вопросов должен быть рассмотрен, и в меньшей степени на то, как разрешать те или иные конкретные дела. Это понятно, потому что, во-первых, обстоятельства каждого дела имеют определенную специфику и значение, в частности, для вынесения судебного решения. Также и собственная практика Европейского Суда не статична, она подвижна, и задачей этих предложений было обратить внимание судов на необходимость учета этой практики. Я не буду зачитывать эти предложения, они у вас есть, с ними вы можете ознакомиться.

Я остановлюсь на некоторых ключевых моментах, которые, с моей точки зрения, в какой-то мере должны войти в новую редакцию Постановления Пленума.

Первый момент, достаточно важный, как мне представляется, который уже был затронут в выступлениях предыдущих ораторов, состоит в том, что право на защиту чести и доброго имени, гарантированное Конституцией, необходимо рассматривать, применять и защищать в совокупности с целым рядом других конституционных норм и положений. То есть, это право не существует в безвоздушном пространстве, оно определенным образом связано с иными нормами Конституции. И в частности, это и нормы, связанные со свободой мысли и слова, и нормы, которые связаны с правом получать, передавать, распространять информацию любым законным способом, и нормы, которые гарантируют свободу массовой информации, - они сосредоточены в статье 29 Конституции, с одной стороны. С другой стороны, это нормы общие, которые составляют основу конституционного строя Российской Федерации, нормы, связанные с необходимостью соблюдения идеологического и политического многообразия. В частности, последние нормы достаточно существенное значение имеют как раз в решении вопроса о статусе политического деятеля, публичной фигуры, о границах допустимой критики, допустимых высказываний в отношении публичной фигуры.

Также еще один важный момент, который, вероятно, имело бы смысл отразить, и который мы предлагали бы отразить, - это необходимость исследования вопроса о том, не является ли требование об опровержении, компенсации морального вреда или возмещения убытков злоупотреблением правом. Почему мы отдельно ставим этот вопрос, выделяем его? К сожалению, российская практика средств массовой информации содержит примеры, когда в силу каких-то обстоятельств то или иное издание становится объектом правовой атаки, когда против него подаются одним и тем же лицом иски о защите чести, достоинства и деловой репутации, иски не удовлетворяются или удовлетворяются не в таком объеме, каковы были завялены требования, однако с помощью этого инструмента работа редакции либо существенным образом затрудняется, либо парализуется. Это и меры по обеспечению иска, это и отвлечение сил, средств и работников на постоянные судебные тяжбы, которые одна за другой демонстрируют, что иски предъявлены необоснованно, только для того, чтобы поддержать эту атаку на средство массовой информации. И этот вопрос, к сожалению, достаточно актуален в некоторых регионах, и это положение, я думаю, необходимо было бы отразить отдельно.

Второй вопрос - он не вызывает особенных дискуссий и возражений, - это необходимость разграничения фактов, с одной стороны, и мнений, с другой. Я не буду останавливаться подробно, потому что до меня об этом сказали много, после меня, вероятно, скажут еще больше. Проблема понятна, и тратить на нее время я не буду.

Существует еще один вопрос, который следует уточнить в Постановлении Пленума, и вопрос этот достаточно сложный. Он связан с определением того круга сведений, которые являются порочащими. Сложность данного вопроса состоит в том, что когда мы говорим о том, порочат или не порочат сведения то или иное лицо, мы в значительной степени одной ногой стоим в праве, другой - в морали и культурных аспектах, также мы должны учитывать особенности, связанные с личностью того или иного человека. Эта этическая составляющая, которую достаточно сложно формализовать и описать юридически. Вряд ли кто-то может претендовать на то, чтобы корректно и полностью охватить все возможные ситуации, когда речь в публикации не идет о нарушении лицом конкретных норм закона, однако распространяется некая информация, которая, вне всякого сомнения, наносит ущерб доброму имени и ущерб достоинству.

В тех предложениях, которые представлены вашему вниманию, мы попытались выделить несколько достаточно общих понятий, связанных с моральным аспектом, касающимся неправильного, неэтичного поведения в частной, либо в общественной или политической жизни. Здесь мы предложили бы отказаться от термина, который употребляется в нынешней редакции Постановления Пленума, - совершение аморального поступка, в силу нескольких причин. Во-первых, потому что в нынешней редакции совершение аморального поступка почему-то связывается с производственно-хозяйственной деятельностью. Во-вторых, само понятие морали в значительной степени носит оценочный характер. Оно тесно связано с культурной средой, потому что моральные принципы различных групп населения достаточно разнятся между собой, это может быть связано и с территориальными, и с историческими, религиозными, с какими-то другими факторами. В данном случае мне представляется, что употребление слова «аморальный», то есть, вообще разговор о морали, достаточно сильно расширяет сферу возможного усмотрения. И нам бы хотелось конкретизировать это. Мы предложили расшифровать это определенным образом, как нечестный, неправильный, неэтичный поступок. И второе - мы разграничили такого рода действия с производственно-хозяйственной деятельностью, и там мы предлагаем отталкиваться от общих положений гражданского законодательства, гласящих, что люди должны действовать добросовестно и разумно, в том числе и при осуществлении своих гражданских прав, поэтому мы предлагаем говорить о сообщениях о недобросовестности при осуществлении производственно-хозяйственной и предпринимательской деятельности.

Еще раз повторюсь, что вопрос об определении перечня порочащих сведений - вопрос сложный, потому что он чрезвычайно важный, один из ключевых для такого рода дел, и он связан с моральными категориями в той же степени, что и с правовыми.

Еще одно положение, может быть, дискуссионное, но которое мы бы считали необходимым осветить в Постановлении Пленума, - это возможность опровержения информационного повода. Речь идет о ситуациях, когда средства массовой информации распространяет некие предположения, версии или слухи, не утверждая, что это является достоверным сообщением, а для иных целей. То есть средство массовой информации использует этот слух как информационный повод для комментария, для опровержения, для предоставления, может быть трибуны для высказывания или ответа тому лицу, кого этот слух или версия касается, кого это затрагивает. К сожалению, в практике есть случаи, когда такого рода информационные поводы, несмотря на то, что в том же самом материале заинтересованные лица имели возможность высказаться по этому вопросу и привести свои доводы, опровергающие или подтверждающие данный информационный повод, становятся самостоятельным объектом для требования опровержения. Хотя еще раз подчеркиваю, что необходимым условием здесь является то, что слуху не придается характер достоверного сообщения, то есть, слух распространяется или версия распространяется именно как слух или как версия, а не подтверждение о чем-то, что действительно имело место. И этот вопрос, мы полагаем, тоже должен быть обсужден в рамках этой конференции, в рамках других подобных мероприятий, и какое-то отражение, мы полагаем, мог бы найти и в Постановлении Пленума.

Еще один блок вопросов связан с так называемыми публичными фигурами. Мы знаем, что практика Европейского Суда и практика многих зарубежных стран исходит из того, что для определенных целей, в частности, для обеспечения гражданского контроля, для целей обеспечения свободной политической дискуссии определенному кругу лиц, то, что называется публичными фигурами, предоставляется, скажем так, меньше возможностей и меньший объем защиты против различного рода высказываний, которые адресованы в их адрес. К сожалению, внутреннее российское законодательство не дает нам нормативной основы для прямой постановки такого вопроса и для отграничения публичных фигур от частных лиц либо государственных служащих, которые не относится к «публичным фигурам». Поэтому здесь мы можем опираться только на практику, которая была выработана Европейским Судом по правам человека. В этой связи вопрос о публичной фигуре в тех предложениях, которые были разработаны, рассматривается, прежде всего, применительно к тем мерам ответственности, которые могут быть применены в данном случае к средству массовой информации, к журналисту. В частности, к тем оценочным вопросам, которые допускают определенное поле судейского усмотрения. Прежде всего, речь идет о компенсации морального вреда. Здесь мы имеем нормы, прежде всего статьи 151 и 1101 Гражданского кодекса, которые допускают при определении размера компенсации морального вреда помимо тех обстоятельств, которые перечислены в законе, учет иных существенных обстоятельств. И мы предлагаем зафиксировать в новой редакции Постановления Пленума ряд таких обстоятельств, которые дополнительно должны быть оценены судом при решении вопроса о возмещении морального вреда и вопроса о размере возмещения морального вреда. Эти дополнительные обстоятельства сформулированы практикой Европейского Суда. В частности, это цель распространенной информации, то есть, имелся ли какой-либо общественный интерес в распространении данной информации. Также это вопрос о том, был ли комментарий, который каким-то образом порочит честь, достоинство и деловую репутацию, добросовестным. То есть, была ли какая-то фактологическая основа, на основании которой разумный человек мог сделать те выводы, которые явились предметом судебного разбирательства.

Также мы полагали, что исходя из практики Европейского Суда при определении размера компенсации, то есть при определении характера и степени тех страданий, которые причинены физическому лицу, суды должны учитывать то, что пределы допустимой критики в отношении политических деятелей шире, нежели чем в отношении иных лиц. Такой общественный статус политического деятеля требует более терпимого отношения к критике. То обстоятельство, достаточно очевидное, что лицо, которое действует на политической арене, должно быть заранее готово к тому, что оно станет объектом пристального внимания. И, может быть, те стороны жизни, которые у частного лица не должны затрагиваться, будут освещены прессой, потому что люди должны знать, кто претендует на управление, кто претендует на какие-то высшие должности, и в частности, должны знать информацию о моральном облике этого лица. Так как люди должны иметь возможность критиковать действия и, может быть, критиковать гораздо резче, нежели допустимо в отношении частного лица, и политические деятели должны более терпимо относиться к этой критике. Это позиция, которая должна быть учтена.

И еще один вопрос, последний, на чем я, наверное, и закончу. Это размер компенсации морального вреда. Этот вопрос затронут в ныне действующей редакции Постановления Пленума, поэтому мы полагаем вполне обоснованным рассмотреть его и уточнить в новой редакции. Достаточно важный момент, с нашей точки зрения, особенно с учетом последний решений, которые, правда, были приняты арбитражными судами, а не судами общей юрисдикции, на котором акцентировать внимание судов, состоит в том, что размер компенсации морального вреда и вообще, размер ответственности должен быть соразмерен характеру и тяжести деликта и тяжести тех последствий, которые наступили в результате деликта.

Компенсация морального вреда не может иметь своей целью, допустим, разорение средства массовой информации и не может быть настолько велика, что стала бы препятствием для обсуждений каких-либо тем впоследствии. Ведь не секрет, что значительные суммы морального вреда, которые могут быть удовлетворены, служат неким тормозом для того, чтобы это же или другие средства массовой информации впоследствии поднимали, обсуждали в любом аспекте то же самое лицо или ту же самую проблему, которая была затронута. И здесь мы вполне можем апеллировать и к практике Европейского Суда, в частности, к его позициям, которые были сформулированы в деле Толстого - Милославского, и, в известной степени, и к нашей собственной практике. Мы можем проследить судьбу и все злоключения, которые приключились с газетой «Версия» после того, как в отношении ее значительный размер компенсации был удовлетворен. И, естественно, можно предполагать с большой степенью уверенности то, что это решение знаковое, которое не осталось незамеченным, оно послужило в определенной степени или может послужить тормозом для последующих обсуждений тех вопросов, которые были поставлены.

Вот то, что я хотел бы сказать. Спасибо за внимание.

Спасибо, Алексей Евгеньевич. Какие вопросы? Нет вопросов?

Я вижу, что обед сделал свое черное дело…

Следующий докладчик у нас по плану - Тарас Сергеевич Шевченко. Но так как нижегородская делегация уезжает, спешит на поезд, то они попросили, чтобы сначала выступил Михаил Вячеславович Лысов с рассказом о судебной практике по делам о защите чести и достоинства в Нижегородской области.

Уважаемые участники конференции ! Я хотел бы рассказать вам о том обобщении судебной практики по рассмотрению судами гражданских дел по искам граждан о защите чести и достоинства и защите деловой репутации, которое было проведено в Нижегородском областном суде. Сразу хотел бы оговориться - не воспринимайте те примеры, которые я буду приводить, как распространенные в практике судов Нижегородской области. Это примеры, во-первых, единичные, во-вторых, эти случаи были отмечены, сразу же выявлены судебной коллегией, и соответствующие решения отменялись. Кроме того, я хотел бы обратить ваше внимание на то, что обобщение проводилось за период с 1999 по 2002 годы, то есть, в определенной степени по времени оно несколько устарело.

Что показал анализ статистических данных в количестве дел, которые рассматриваются судами в данной категории? Надо сказать, что так же, как по России в целом, в Нижнем Новгороде наблюдалась до 2001 года тенденция увеличения количества этих дел. Так, скажем, в 1999 году было рассмотрено 209 дел, в 2000 году - 298, в 2001-м - 354 дела. Однако, начиная с 2001 года, положение несколько стабилизировалось, и количество этих дел даже пошло на спад. Так, в 2002 году было рассмотрено всего 335 дел. В определенной степени мне трудно объяснить, почему произошло такое снижение количества дел или, по крайне мере, стабилизация. Но хотел бы обратить ваше внимание на то, что далеко не каждое дело, которое рассматривалось в судах данной категории, дошло до своего логического завершения и до вынесения судом конкретного решения. Скажем, в 1999 году из 209 дел, которые рассматривались, было рассмотрено по существу только 109 дел. Из оставшихся 100 дел - 63 прекращено, остальные оставлены без рассмотрения. На мой взгляд, это свидетельствует о том, что стороны не всегда готовы к защите своих прав в суде гражданско-правовыми способами, не всегда владеют процессуальной методикой способа защиты своих прав и не всегда проявляют настойчивость. Отчасти это связано с тем, что рассмотрение данной категории дел в суде носит достаточно длительный характер, и с течением времени актуальность и острота ситуации снижается и перестает интересовать участников процесса. В связи с этим в 1999 году почти 50 процентов дел не дошло до своего логического завершения, не получили разрешения по существу в суде. Такая же тенденция сохранилась и по другим годам. Скажем, в 2000 году не дошли до окончательного рассмотрения судами 132 дела, в 2001 году таких дел было 127, в 2002 году - 135. То есть, ежегодно приблизительно треть дел не рассматривается по существу либо прекращается в связи с тем, что люди перестают являться или пишут заявления об отказе от иска, либо оставляется без рассмотрения.

Большая часть дел, рассмотренных по существу, все-таки удовлетворяется. Процентов 60-70 исков удовлетворены. Соответственно, в 1999 году 63 исковых требования удовлетворено, 46 отказано, в 2000 году - 103 удовлетворено, 59 отказано, в 2001 - 132 заявления удовлетворено, 85 отказано, и в 2002 году - 101 заявление удовлетворено, 85 отказано.

Изучение дел показало, что в основном, дела данной категории правильно разрешаются судами, и незначительная их часть - не более 10 процентов - отменяется судебной коллегией либо в порядке надзора. Однако ряд ошибок все же был выявлен, они достаточно характерны, я думаю, не только для Нижегородской области. Так, скажем, по одному из дел прослеживается игнорирование судом такого юридически значимого обстоятельства, как наличие самого факта распространения. Так, одна гражданка обратилась в суд с иском о защите чести и достоинства, компенсации морального вреда к ответчице, ссылаясь на то, что ответчица отправила ей открытку и письмо с информацией о наличии у истицы дочери, которая живет рядом и хочет ее видеть. Истица считала, что указанными действиями, а также вмешательством в ее жизнь, ответчица умалила ее честь и достоинство, просила принести ей публичные извинения и взыскать компенсацию морального вреда. Решением районного суда исковые требования о защите чести и достоинства, компенсации морального вреда были удовлетворены, приняты были публичные извинения и взыскана компенсация морального вреда. Однако при разрешении этих требований судом не были установлены обстоятельства, имеющие юридическое значение, а именно - имело ли место распространение данных сведений, потому что из дела следовало, что информация была направлена ответчицей только истице, то есть никакого распространения в данном случае не имело места.

Другая ошибка была связана с тем, что привлекая к участию к деле средства массовой информации, суды не выясняли, являются ли эти средства массовой информации юридическими лицами и, соответственно, не привлекали к участию в деле их учредителей в тех случаях, когда средство массовой информации, редакция не являлись юридическим лицом. Таким образом, происходило рассмотрение дела в отсутствии юридического лица, которое могло бы нести ответственность за действия средства массовой информации. Так, решением районного суда был удовлетворен иск, и, кроме того, другая ошибка была вызвана тем, что некий господин Федякин был обязан опубликовать через газету Первомайского района «Первомайский вестник» опровержение распространенных им сведений на заседании Президиума Первомайского районного совета ветеранов войны. И при этом не было установлено, какое же отношение этот господин Федякин имеет к данному средству массовой информации и как он может реализовать это судебное решение, опубликовав какие-либо сведения в газете, к которой не имеет никакого отношения, не является ни главным редактором, ни учредителем данной газеты.

Определенные сложности возникли у ряда судов при определении обязанностей доказывания. Так, решением Московского районного суда Нижнего Новгорода было отказано истцу в удовлетворении иска о признании не соответствующими действительности, порочащими его честь, достоинство и деловую репутацию сведений, изложенных в письме начальника отдела завода «Сокол» о том, что в ходе проверки он наотрез отказался подойти осмотреть похищенные материалы, и ряд других сведений. При этом отказ в удовлетворении требований суд мотивировал тем, что истец не доказал факт распространения администрацией завода указанных им сведений, ответчики представили доказательства, что изложенные сведения соответствуют действительности. Однако из материалов дела было видно, что в отношении истца было направлено письмо заместителю генерального директора по безопасности, доведено до сведения руководства завода, а потом администрация завода представила соответствующие сведения в аттестационную комиссию и судебные органы. Таким образом, факт распространения сведений о материалах дела нашел свое отражение, однако суд в данном случае необоснованно возложил на истца дополнительную обязанность доказывания того, что эти сведения были распространены.

Выявились в ходе обобщения практики случаи, когда требования о защите чести, достоинства, деловой репутации, опровержения распространенных сведений удовлетворялись судами лишь по тем основаниям, что распространенные сведения, хотя и не носили порочащего характера, но не соответствовали действительности. Так, по одному из решений Дзержинского городского суда на юридическое лицо была возложена обязанность опровергнуть сведения, которые этим же решением были расценены как соответствующие действительности. Таким образом, суд одним и тем же решением признавал сведения соответствующими действительности, а в резолютивной части решения обязывал их опровергнуть.

Изучение дел также выявило, что в практике применения судами статьи 152 Гражданского кодекса при рассмотрении дел по защите чести, достоинства и деловой репутации граждан и организаций существенные затруднения вызывал вопрос о содержании этих сведений, распространение которых порождает право потерпевшего на судебную защиту своих личных и имущественных прав. Так, далеко не всегда в судах проводилось достаточно четкое разграничение между мнением, изложенным в статье или репортаже средства массовой информации, и сообщением сведений. Дошло до того, что одним из решений суда признаны были не соответствующими действительности, порочащими честь и достоинство, деловую репутацию одного из известных региональных политиков, члена государственной Думы, в частности, такое высказывание, что «бесцветные глаза Савельева, украшенные голубоватыми линзами, - это действительно страшно». Каким образом можно опровергнуть эти сведения, что автору статьи страшно глядеть в чьи-то глаза, трудно представить. Но такое суждение суд дал. Естественно, решениями судебной коллегии такие решения отменялись. Кроме того, судебная коллегия, отменяя данное решение, указала, что суд не выяснил, что конкретно в статье является утверждением автора о нарушении Савельевым действующего законодательства, моральных принципов, что является оценкой журналиста, что является частью данной статьи, составной частью как особенности данного жанра, и ряд других вопросов не был выявлен.

Выявились случаи, когда суд достаточно халатно подходил к изложению резолютивной части решения. В частности, решением Первомайского районного суда был удовлетворен один из исков, и ответчик был обязан через газету опровергнуть распространенные им на заседании президиума районного совета ветеранов войны сведения о работе председателя президиума этого совета ветеранов и принести ему извинения. Какие именно сведения были распространены, какие из них были порочащими и какие следует опровергнуть, в судебном решении отражено не было. Естественно, такое решение также было отменено вышестоящей инстанцией, судебной коллегией по гражданским делам.

В ходе обобщения выявилась достаточно распространенная ситуация, связанная с тем, что суды не прибегают надлежащим образом к возможности лингвистической экспертизы. В значительной степени это было связано с тем, что в Нижегородской области отсутствовало специализированное учреждение, которое могло бы заниматься лингвистической экспертизой. Мы надеемся, что сейчас эта ситуация изменится, поскольку в Нижегородской области создан Совет по информационным спорам, одной из задач которого является проведение таких лингвистических экспертиз, и судьи настроены весьма оптимистично и намерены использовать возможности этого Совета для привлечения специалистов к разрешению конкретных вопросов, где мы так или иначе связываемся с необходимостью привлечения специалистов, выяснения мнения лингвистов, экспертов, что в провинции далеко не всегда является делом простым и доступным для участников процесса.

Определенные сложности выявились в связи с тем, что не всегда судам удавалось правильно решить вопрос идентификации тех лиц, которые защищали свою честь, достоинство, деловую репутацию в судах. Одним из оснований к удовлетворению иска о защите чести и достоинства по одному конкретному делу служил тот факт, что в оспариваемом истцом выражении отсутствовала его фамилия, и оно носило безотносительный характер. Однако анализ всей публикации показал, что речь идет о конкретном человеке, которого легко можно идентифицировать, и эти обстоятельства суд не учел.

Вот, пожалуй, такие основные нарушения, которые были выявлены при обобщении судебной практики в Нижегородской области. Думаю, что они вряд ли значительно отличаются от тех, которые допускают другие районные суды. Если возникли ко мне вопросы, я с удовольствием попытаюсь на них ответить.

Пожалуйста, есть ли вопросы? В Нечерноземье такая же примерно ситуация?

Екатерина Лысова, «Айрекс-Медиа». Скажите, пожалуйста, есть ли случаи обращения судей в защиту своей деловой репутации к средствам массовой информации? Есть ли такие случаи и насколько они часты?

Я попытаюсь ответить на этот вопрос не просто как судья Нижегородского областного суда, а как председатель Совета судей. Нашей обязанностью является защита репутации судей, членов нашего судейского сообщества Нижегородской области, и защита репутации всей судебной системы. Мы, к счастью, не имели такой ситуации, когда бы судья обращался в суд с иском о защите своей чести и достоинства, хотя основания для этого были. Но мы посчитали, что конкретные оскорбления в адрес председателя суда, которые были допущены одним из средств массовой информации, следовало просто проигнорировать, потому что это было настолько специфическое издание, «желтая» пресса, скандальный листок, что мы посчитали, что если председатель областного суда обратится с иском, то это будет своего рода поддержкой, оказанной нами данному средству массовой информации, поскольку он будет считать себя в определенной степени польщенным. Добиваться же при этом каких-то существенных имущественных санкций в отношении этого средства массовой информации мы также посчитали недостаточно эффективным, поскольку, с одной стороны, это было бы в определенной степени борьба со средствами массовой информации в целом, попытка запретить высказывать свое мнение, с другой стороны, это некоторым образом дискредитировало бы суд, который конкретно рассматривал это дело, и породило бы сомнение в беспристрастности решения суда, если бы в пользу председателя суда была бы взыскана значительная сумма со средства массовой информации. Поэтому в конкретном случае мы решили проигнорировать, с учетом характера этого издания, не заслуживающего доверия, конкретную публикацию. Если бы такая публикация прозвучала действительно в уважаемом средстве массовой информации, в уважаемой телекомпании, мы, естественно, попытались бы разрешить этот вопрос сначала мирным путем, путем переговоров, и не исключали возможности в дальнейшем обращения в суд.

Скажите, как у вас определяют размер компенсации, исходя из каких параметров? Есть ли какое-то обобщение этой практики? И второй вопрос: как Вы относитесь к такому положению, что сейчас есть институт защиты опровержений и компенсации, если законодательно разделить, то есть, установить так, что гражданин имеет право либо только на опровержение, либо только на компенсацию, исходя из того, что часто сейчас люди делают себе пиар-акции на опровержении, либо просто имеют один из источников постоянного дохода, постоянно опровергая и требуя компенсации?

Что касается разграничения компенсации морального вреда и опровержения недостоверной информации, сообщенной средством массовой информации, то на мой взгляд, законодательство и в настоящее время уже достаточно четко разделило, в каких случаях возникают основания для компенсации морального вреда, в каких случаях - право на опровержение. На мой взгляд, это вопросы к законодателю, а не к судебной системе. Я сам для себя не вижу необходимости каким-то образом ликвидировать институт компенсации морального вреда. Другое дело, что пользоваться им нужно достаточно осторожно. Что касается практики о том, в каких размерах удовлетворяются требования о компенсации морального вреда, то однозначной практики в Нижегородской области нет. Поэтому при определении размера учитывается ряд факторов. Значительное влияние на размер компенсации оказывает тираж, финансовое состояние средств массовой информации, если они выступают ответчиками, насколько та или иная публикация повредила деловой репутации, чести и достоинству истца, обратившегося за защитой своего права. В тех случаях, когда размер этой компенсации, на взгляд судебной коллегии по гражданским делам, является явно несоразмерным, в судебной коллегии достаточно оперативно вмешиваются в эти вопросы и стараются проводить более или менее усредненную практику. При этом мы исходим из того, что в любом случае размер компенсации морального вреда не должен приводить к тому, чтобы средство массовой информации лишилось возможности к дальнейшему существованию и дальнейшей реализации своей функции.

Елена Михайлова, Первый канал: Я хотела бы поинтересоваться, как Вы в своей практике применяете пункт 9 Постановления Пленума Верховного Суда, в частности, при наличии обстоятельств, которые освобождают от ответственности и редакцию, и журналиста, - это статья 57 Закона о средствах массовой информации, - и в то же время не исключается возможность рассмотрения судом иска об опровержении таких сведений? Мне бы хотелось, чтобы Вы нам рассказали: при том, что все-таки освобождается от ответственности журналист, вы даете такую возможность опровержения или нет?

В рамках обобщения практики такого случая, чтобы суд обязал опубликовать опровержение и при этом освободили бы средство массовой информации от ответственности, нам не встретилось. Но, в общем, я не вижу здесь каких-то сложностей в применении данной нормы. Если такое дело возникнет, я думаю, что суд, ориентируясь на нормы законодательства, на Постановление Пленума Верховного Суда, достаточно успешно справится с этим.

Если позволите, я вклинюсь в Ваше выступление, - небольшой комментарий по поводу того вопроса, который возник, - и по поводу разграничения, разделения - либо опровержение, либо компенсация вреда, и по поводу последнего вопроса. Здесь необходимо иметь в виду, что опровержение по своему правовому характеру отлично и от возмещения убытков, и от компенсации морального вреда. Два последних - это мера ответственности. И освобождение от ответственности, о котором говорится в статье 57 Закона о СМИ, касается именно меры ответственности. Опровержение является мерой по восстановлению права, и оно как бы само по себе мерой ответственности не является. Поэтому в данном случае правовая цель опровержения - это ликвидация тех неблагоприятных последствий, которые в результате распространения информации возникли. И даже при наличии тех обстоятельств, которые освобождают от имущественной и от гражданской ответственности, лицо вполне может рассчитывать, коль скоро вы, даже будучи освобождены от ответственности, эту информацию распространили, получить какую-то возможность распространить опровержение.

Яна Склярова, издательский дом «Курьер». Скажите пожалуйста, по поводу методов определения размера компенсации морального вреда. Все-таки, применяют ли суды какие-то методики, или, допустим, методики, предложенные истцами? Это к тому, что буквально вчера слышала, что один истец собирался подавать заявление, где сумму морального вреда он определял тиражом газеты, помноженным на три рубля за экземпляр газеты, и говорил, что определенная таким методом сумма компенсации в каких-то процессах была взыскана. Не применял ли когда-либо суд какие-то похожие методики? И к вопросу, тоже вами затронутому, по поводу идентификации истца, возможности идентификации в опровергаемом фрагменте. Насколько я знаю, довольно долгое время устойчивая практика была такова, что это лицо должно быть идентифицировано непосредственно в том фрагменте, который требуется опровергнуть, потому что это была единственная зацепка, которая привязывала этот фрагмент к истцу и позволяла ему таким образом свое право восстанавливать. В последнее время в Москве принимаются решения, насколько я знаю, в которых есть такая фраза: данная статья воспринимается как целостный информационный объект, или должна восприниматься как целостный информационный объект, поэтому в опровергаемом фрагменте лицо, которое подавало иск, может быть прямо не названо, но если из контекста, из соотношения этого фрагмента с другими фрагментами этой статьи следует, что это этот человек, то в этом случае средство массовой информации от ответственности не освобождается. Просто я знаю, что многие юристы раньше именно на этом отбивали очень многие иски. И сейчас, ознакомившись с этой практикой, они говорят, что им придется теперь действовать в более сложной ситуации. Как в практике ваших судов решается этот вопрос и каким образом должно быть идентифицировано лицо в этих фрагментах, чтобы иск был удовлетворен?

Что касается методик, мы не можем запретить истцу предложить суду ту или иную методику определения размера компенсации, показать, из чего он исходил, когда затребовал ту или иную сумму компенсации морального вреда. Этих методик истцами может быть предложено огромное количество, вплоть до курьезных определений. Я припоминаю, как по одному из требований о компенсации морального вреда истец в исковом заявлении ссылался на случай в сериале «Санта-Барбара». Суды Нижегородской области, как показало обобщение, какими-то математическими методиками не пользовались и определяли размер компенсации морального вреда, не прибегая к строгому математическому соответствию размера с тиражом газеты. Что касается проблем идентификации, то эти проблемы должны, на мой взгляд, решаться в каждом конкретном случае индивидуально, поскольку любое авторское произведение, любая статья индивидуальна, любой репортаж индивидуален, и нельзя заранее сказать, идет ли речь исключительно об одном человеке и обращены ли все высказывания только к нему, либо речь идет о како-то событии, явлении, либо о группе лиц, поэтому однозначной методики, на мой взгляд, здесь не существует. Но тот пример из судебной практики, который я приводил, был рассмотрен судебной коллегией по гражданским делам, и судебная коллегия пришла к выводу, что в данном случае вся статья была посвящена одному-единственному человеку, который был соперником губернатора на выборах, и все высказывания, которые явились предметом рассмотрения в суде, достаточно легко идентифицируются с ним.

Спасибо. Тарас Сергеевич Шевченко, выступал немногим более месяца назад на конференции в Москве и рассказывал об уникальном опыте наших соседей с Украины о решении тех задач, которые мы только пытаемся сегодня ставить. Многие из этих проблем уже решены на Украине, по крайней мере, законодательно, хотя многие решены и на уровне правоприменения. Нам показалось, что опыт Украины, страны с почти идентичной правовой системой, нам будет крайне полезен. И мы очень рады, что Тарас Сергеевич согласился приехать к нам на конференцию.

Добрый день. Прежде всего большое спасибо за приглашение на конференцию, за возможность приехать и выступить. Я хотел бы указать, что на Украине есть как позитивный опыт, так и негативный - и в практике, и в законодательстве, и я попытаюсь немного сказать и об одном, и о втором.

Прежде всего в общих чертах, откуда этот опыт законодательный берется. У нас с 1 января 2004 года начал действовать новый Гражданский кодекс, соответственно, перестал действовать старый, в котором было определено впервые понятие о защите чести и достоинства, был выведен деликт защиты чести и достоинства. Кроме этого, где-то полугодом раньше, приблизительно год назад, был принят закон с длинным названием «О внесении изменений в некоторые законодательные акты в связи с обеспечением и беспрепятственной реализацией права человека на свободу слова». 3 апреля будет ровно год, как он был принят, мне подсказывает Андрей Георгиевич, с мая он начал действовать, и в нем были как раз заложены очень много норм, которые являются комплементацией стандартов, которые выложены в постановлениях Европейского Суда, которые приняты из практики других стран или которые были собственно придуманы как более или менее уникальный украинский подход.

В общих чертах, что у нас сегодня происходит ? Где у нас есть защита чести и достоинства, где у нас ее нет. Защиты чести и достоинства у нас нет в Уголовном кодексе. У нас полностью декриминализирована и клевета, и оскорбление. Это произошло в 2001 году, когда была принята и вступила в действие новая редакция Уголовного кодекса, соответственно, уголовного деликта нет. Более того, с того момента, как оттуда выпала статья об оскорблении, не осталось и ее. Деликта об оскорблении, собственно, не осталось нигде, потому что отдельного деликта оскорбления в гражданском праве тоже не было. Статья 7 Гражданского кодекса предусматривала возможность защиты чести и достоинства, если информация недостоверная плюс порочащая честь и достоинство, унижающая честь и достоинство. Соответственно оскорбительная информация туда не совсем подпадала. Хотя некоторые судьи все равно туда засовывали 7 статью, но в чистом виде оскорбления не было нигде.

Что есть сейчас? Сейчас новый Гражданский кодекс, который очень странный в отношении чести и достоинства. Дело в том, что четкого деликта защиты чести и достоинства нет в Гражданском кодексе вообще. Непонятно, как так получилось, но я скажу, что от него осталось. Во-первых, есть статья 23, которая говорит о компенсации морального вреда, и там просто идет перечень, в чем может заключаться моральный вред. Один из пунктов, последний, - это унижение чести и достоинства, а также деловой репутации физического или юридического лица, то есть, что в этом может быть моральный вред. Отдельно статья о защите чести и достоинства тоже есть, это статья 297, но она очень и очень урезанная. Право на уважение к чести и достоинству. В ней буквально две короткие фразы: каждый человек имеет право на уважение своей чести и достоинства; честь и достоинство физического лица неумалимы; физическое лицо имеет право обратиться в суд за защитой своей чести и достоинства. Никакой информации, что это недостоверная информация, что правда является защитой, - ничего больше нет. Кроме этих статей есть более подробная статья, которая называется «Право на опровержение». Вот там еще кое-что есть, и есть кое-что очень интересное, чего, наверное, нет ни у кого. Это статья 277, с ней тоже никто не знает как обращаться и как ее понимать. Физическое лицо, неимущественные права которого нарушены вследствие распространения недостоверной информации, имеет право на ответ, а также на опровержение этой информации. Но уникальность этой статьи заключается в пункте 3, где сказано, что негативная информация считается недостоверной, и точка. Априорно, презумпция. Негативная информация считается недостоверной. Как это понимать, для каких случаев? Только для опровержения или для компенсации морального вреда, и вообще что это такое - никто не знает.

Я уже сказал, что это стало законом с 1 января 2004 года, то есть иски только начали идти по новому Кодексу, решений вынесенных я еще не видел, судьи тоже не знают, как действовать, как это все применять. Один из возможных вариантов интерпретации именно этой фразы, что негативная информация считается недостоверной, - если подставить пункт 3 в пункт 1 именно статьи «Опровержение, недостоверная информация», то это можно прочитать так: физическое лицо, неимущественные права которого нарушены вследствие распространения негативной информации, имеет право на ответ, а также на опровержение. То есть, если про кого-то что-то плохо сказали, он имеет право на ответ. В таком варианте, в принципе, это можно еще рассматривать как что-то более ли менее разумное, что право на ответ является не только следствием недостоверной информации, что вопрос недостоверности не должен решаться во время обсуждения защиты права на опровержение, права на ответ, в этот момент только должно решаться нарушено ли чье-то материальное право, была ли информация негативной. Если да, то вторая сторона должна получит возможность отреагировать.

Опять же, в этой статье можно увидеть именно широкое понимание права на ответ. Но это видение одного юриста. Другие юристы там видят иное - все что угодно, и как пойдет практика, я сейчас не берусь сказать.

Вторая часть, которая, я думаю, более практична и, может быть, более интересна, основана на законе с длинным названием, которое я повторять больше не буду, и в этом законе заложены изменения в несколько законодательных актов. Гражданский кодекс умышленно не брался во внимание, потому что во время принятия закона действовал еще старый, новый уже был принят, но не было известно, вступит он в силу или его отменят, потому что было очень много расхождений, собирались его просто приостановить или вообще отменить опять, прежде всего потому, что он полностью не соответствовал Хозяйственному кодексу, который был принят вместе с ним. В этом законе вопрос, который обсуждался сегодня, - запрет для государственных органов подавать иски о защите чести и достоинства. Тоже было мнение на уровне теории, что у них нет деловой репутации, т.к. в деловом обороте они не выступают, а чести и достоинства у юридического лица нет вообще, поэтому они не могут подавать иски. Но это далеко не всеми судами и судьями принималось, поэтому сейчас на уровне закона прописан прямой, конкретный запрет. Орган государственной власти, орган местного самоуправления не имеет права подавать иски о защите чести и достоинства с требованием компенсации морального неимущественного вреда. При этом остается право требовать опровержения. Плюс прямо прописано, что это не запрещает должностному лицу этого органа защищать свою личную честь и достоинство, чтобы чиновникам было понятно, что у них что-то остается, чтобы они не очень сильно противились такой норме. Потому что несколько лет назад уже была принята подобная норма с полным запретом, но президент наложил вето, и это не прошло.

Дальше. Вопрос оценочных суждений был вынесен в закон, при этом один из этапов, который тоже может быть интересен в процессе обсуждения, поскольку на Украине тоже есть Постановление Пленума Верховного Суда, где обобщена практика по делам о защите чести и достоинства, и некоторые вещи, которые были прогрессивные на уровне этого Постановления, были взяты из Постановления и перенесены в закон. То есть, если старое законодательство что-то не успевало, судьи попытались это привнести, разъяснить, если это на практике оказалось полезным, то это позже перешло в закон. Как раз оценочные суждения были указаны как-то в Постановлении Пленума, вскользь, мало, но сейчас они уже указаны полностью на уровне закона, дано определение, которое было взято практически полностью из принципов диффамации «Артикля 19» - что оценочными суждениями являются выражения, которые не содержат фактических данных, в частности, критика, оценка действий и так далее, а также выражения, которые не могут быть истолкованы как такие, которые имеют фактические данные. Однако я бы сказал, что хотя много уже говорилось об оценочных суждениях сегодня, но мне хотелось бы привести один пример, который интересный, сложный и неоднозначный, потому что этот вопрос действительно далеко не однозначно понимается судьями и юристами и прежде всего журналистами.

Пример следующий. В Одессе была напечатана статья, в который были очень интересные выражения, то есть статья была о мероприятии, каком-то форуме, который лидеры общественных организаций сделали вместе с государственными органами. В основном, статья была против всех чиновников госорганов, но досталось и лидерам общественных организаций. В частности, про них написали, что они как дети лейтенанта Шмидта, дети капитана Гранта, - имеются в виду люди, живущие на гранты, и кроме того, сказали, что они превзошли Остапа Бендера. Потом был иск в суд, и встал вопрос квалификации - это оценочное суждение или не оценочное суждение? Есть ли там какие-то фактические данные или нет? И никаких фактов обоснования такого мнения или таких слов предоставлено не было совсем. Причем это люди, в принципе, знаменитые, известные, которые получали премию ООН, которых приглашали на конференции в международные организации, за рубеж, люди видные и их по-человечески жалко. Если брать четко в понятиях оценочность, то позиция газеты такова: они вообще говорят - быть детьми лейтенанта Шмидта не обидно, это почетно, потому что лейтенант Шмидт в словаре указан как известный видный деятель и житель Одессы. То есть, никакого негатива тут как бы вообще нет. Мне кажется, что более всего реагировали на фразу «превзошли Остапа Бендера», потому что Остап Бендер воспринимается как мошенник, как человек, который делал незаконные вещи. И здесь как раз мне кажется, что этот вопрос на линии оценочности, которая предусматривает наличие каких-то фактов, которые надо обосновывать. Перед этим было аналогичное решение в другом суде другого района, когда попытка привязать к Остапу Бендеру привела к тому, что иск был газетой проигран. Здесь дело еще в производстве, это была не единственная фраза, которая вызвала такую бурную реакцию. Была еще одна очень интересная фраза, тоже на грани оценочных суждений. Журналист сказал, что после этого мероприятия люди пойдут и будут разбазаривать государственные деньги, раскрадывать гуманитарную помощь, проедать гранты. Здесь нет утверждения о фактах, потому что это говорилось о будущем. А факт - это то, что уже произошло. И опять же, это что - оценочное суждение или все же утверждение о фактах, которые будут в будущем ? Вопрос сложный, вопрос интересный, можете подумать на досуге, как это понимать.

Заканчивая об оценочных суждениях, еще хотел отреагировать на вопрос, который поднимался в начале конференции: может ли быть ответственность за оценочные суждения ? В нашем законе написано прямо, что никто не может быть привлечен за высказывание оценочных суждений, пункт 2 - никого нельзя заставить опровергать оценочные суждения.

Если брать теорию и практику Европейского Суда, то конкретно за оценочные суждения, за слова, которые могут быть оценочными, ответственность может наступать не по закону о диффамации, где предусматривается достоверность информации, а по закону об оскорблении. Если это оскорбление, то там может быть ответственность, и соответственно, Европейский Суд это поддерживает. Например, польское дело Скаута против Польши, когда заключенный сидел в тюрьме, писал, скажем, информационный запрос в суд, ему пришел ответ, который ему не понравился, и в следующем письме он написал, что этот судья, который отвечал, - козел, придурок, недоумок и так далее. В принципе, частично это были точно те же слова, которые были в деле Лингенса, и в деле Лингенса было сказано, что эти слова - например, идиот и т.п., - это оценочные суждения. Но в деле Скаута суд сказал, что судя по всей форме письма явно видно, что человек не хотел получить ответа на свои вопросы, он просто хотел оскорбить этих людей. Это является оскорблением, это не является никакими оценочными суждениями, и, в принципе, по этому вопросу суд сказал, что здесь все о’кей. Хотя все равно статья 10 была нарушена, потому что этому человеку за подобное письмо влепили шесть месяцев тюремного заключения. А на этом этапе Суд уже сказал, что шесть месяцев тюремного заключения - это очень много, это неразумно большой срок. Поэтому было нарушение статьи 10.

Двигаюсь дальше. После оценочных суждений, кроме этого, в законе прописана норма, которая устанавливает отличный режим для исков должностных лиц, который отличается от режимов исков обычных лиц. Собственно, положение, которое очень близко к опыту не европейскому, а американскому. Скажем, в американском деле Салливана против «Нью-Йорк таймс» прописано еще боле жестко, более сильно в пользу журналистов. Каким образом это сделано? Указано, что если есть иск, где одной стороной, ответчиком, выступает журналист или средство массовой информации, а истцом выступает должностное лицо, либо политическая партия, либо избирательный блок, компенсация морального вреда может быть назначена только в том случае, если суд установит наличие умысла журналиста или средства массовой информации. Подобная норма была и раньше, но она была менее точной, там указывался злой умысел, никто не знал, что такое злой умысел. Собственно, определение умысла было взято из постановления Верховного Суда «Обобщение практики по делам о защите чести и достоинства». И это определение умысла вошло теперь в закон, слово «злой» убрали, поскольку ни в украинских, ни в русских традициях прав нет понятия «злой умысел» и определения, чем он отличается от доброго умысла или какого-то другого. Поэтому «злой» убрали, остался умысел. И умысел определяется как ситуация, когда журналист знал, что распространяемая информация недостоверная. То есть, стандарт заключается в том, что компенсация морального вреда должностному лицу может быть присуждена только в том случае, если суд установит, что журналист знал, что информация недостоверна. В любом другом случае истец может претендовать на опровержение или на право на ответ, но не на компенсацию морального вреда. Более сильная сторона, может быть, даже неоправданно большая защита заключается в том, что даже в Соединенных Штатах, откуда взята эта норма, злой умысел рассматривается не только как знание о недостоверности информации, но и как полная недобросовестность, когда, скажем, журналист получил информацию и сразу ее обнародовал, не думая, не задаваясь вопросом, правдивая ли она, не проверяя, не предпринимая никаких действий по проверке достоверности, то есть проявив небрежность. Журналистская небрежность, по которой он это сделал, тоже подпадает под умысел. По украинскому закону получается - нет. И из-за того, что норма очень сильная, мне кажется, что сейчас ее довольно слабо применяют, судьи пытаются ее как-то не заметить, не рассматривать, от нее уйти. Я думаю, что пока, на первом этапе, им это довольно легко удается, но дальше все же придется на это смотреть, когда дела дойдут до Верховного Суда. С другой стороны, если адвокаты будут также настойчиво этого требовать, - а пока не все адвокаты могут знать о наличии такой защиты, - то это должно работать.

Общественный интерес как защита тоже предусмотрен в этом законе, притом он предусмотрен на уровне защиты скорее не в исках о диффамации, а в исках о распространении информации, которая имеет какое-то ограничение. Указано, что журналист может быть освобожден от ответственности или суд освобождает журналиста от ответственности, если общественный интерес превышает защищаемые интересы лица. То есть, интерес публики получить информацию более сильный, чем интерес другой стороны, которая имеет право не разглашать эту информацию. Этим пользуются довольно часто. Если, скажем, брать по рейтингу использования статей, то на первом месте, наверное, оценочное суждение, не всегда оправданно, на втором месте норма об общественном интересе, в довольно резонансных делах. Недавно, скажем, не совсем о журналистах, - генерал СБУ, который работал в посольстве Германии, сказал, что хочет обнародовать какие-то секретные документы, в которых содержались указания следить за границей за оппозицией, передал эти документы через члена парламента. И там как раз ссылались на эту статью, говоря, что общественность имеет право знать как минимум часть этой информации, что они имеют права ее распространить, что к ним не может быть никаких претензий. И это на общественном фоне действовало нормально. Прокуратура пыталась сказать, что есть ответственность за подобное правонарушение, но не сильно рвалась заводить дела.

И напоследок - последняя норма, о которой я скажу, это норма, которой пытались решить и в большей степени решили вопрос, связанный с очень большими исками. Это не формула, каким образом оценивать моральный вред, это подход с другой стороны. Это привязка размера государственной пошлины к размеру искового заявления. Решили, что нельзя устанавливать потолок или какие-то другие правила, или даже правило, что иск не должен привести к разорению прессы. Этим могут спекулировать, СМИ может работать очень плохо и проигрывать все иски, и законодательно запретить разорять средство массовой информации посредством того, что оно плохо работает и проигрывает все иски, это тоже неправильно. Поэтому было постановлено, что с иска о получении компенсации морального вреда должны выплачиваться пропорциональные и даже прогрессивные государственные пошлины. Соответственно, с небольших сумм уплачивается 1 процент, дальше 5 процентов, дальше - еще выше, 10 процентов. Суммы довольно большие. Если брать по конкретным градациям, получается, если исковое требование до 300 долларов, то это будет 1 процент, от 300 до 30 000 долларов - 5 процентов, свыше 30 000 долларов будет 10 процентов иска. Если кто-то просит миллион долларов, он должен заплатить 100 тысяч. Естественно, что миллионные, десятимиллионные, даже пятидесятимиллионные иски, которые были до этого, сразу же пропали. Средняя сумма иска, которая заявляется, - это обычно 300 долларов, в пределах одного процента. Пять уже платить не хотят. То есть, стимул получился довольно сильный. К сожалению, это действует не во всех случаях, потому что иногда суд может отсрочить или освободить от уплаты, или иногда кто-то может и уплатить пошлину, будучи уверенным, что он выиграет и потом эту сумму возложат на журналиста, на другую сторону. В одном случае тоже получилось плохо, потому что журналисту пришлось заплатить, мне кажется, тысячу или две тысячи долларов для того, чтобы подать апелляцию потому что не учли, что на апелляцию уплачивается половина суммы государственной пошлины, которая должна была быть уплачена на первом этапе. Получилось, что журналист заплатил за апелляцию две тысячи долларов, и СМИ заплатило две тысячи долларов. И эта сумма была уже существенная.

Но если брать в общем, то нормы работают, и закон, о котором я говорил, его действие очень сильное. И есть чем поделиться с вами, но и есть над чем работать самим, проблем еще хватает. Спасибо большое.

Есть ли вопросы? Следующий докладчик - Владимир Львович Энтин, адвокат, директор Центра правовой защиты интеллектуальной собственности, один из авторов Закона о печати и других средствах массовой информации.

Здесь было сказано много очень интересного. Я бы хотел продолжить дискуссию в теоретическом ключе. Посмотрите, что получается - все время, когда журналисты размышляют о проблеме исков в защиту чести и достоинства, они смотрят на эту проблему под одним углом зрения - препятствует это или не препятствует реализации права на свободу информации. В какой мере такие иски ограничивает свободу деятельности СМИ. Когда с журналистами встречаются судьи, работники правоприменительных органов, они резко сужают сферу дискуссии или область рассмотрения. Журналистам говорят, что они выхватывают из контекста функционирования судебной системы только один аспект, фокусируясь на обеспечении свободы дискуссии в обществе или на свободе циркуляции информации. Вне поля зрения оказывается вся проблематика защиты гражданских прав и свобод в целом. Между тем с точки зрения суда, то, как реализуется конституционное право на честь, достоинство и деловую репутацию, не менее значимо, чем свобода информации.

Если оценивать, что важнее для общества и руководствоваться критерием места в перечне конституционных прав и свобод, то защите чести и достоинства в соответствующей главе Конституции отведено более престижное место. Кстати говоря, и сама конструкция ст.150 и 152 ГК РФ подчиняется той же логике главенства чести и достоинства личности перед правом на информацию. Конституция защищает законные интересы личности. Она исходит из наличия права и достоинства. Поэтому провозглашается презумпция невиновности в уголовном праве. В праве гражданском действует правило необходимости доказывания соответствия распространенных сведений действительности, если будет признан их порочащий характер.

Таким образом, у нас получается странная ситуация. При рассмотрении проблематики защиты чести и достоинства исходные позиции журналистов и судейских находятся в разных плоскостях, и их различие предопределено функционально. Поэтому и получается, что в общем обсуждении одна нога у нас стоит на коньке, другая - на лыже, и предлагается, отталкиваясь той и другой, найти сбалансированную позицию.

Этот баланс, в принципе, оказывается нарушен изначально. Что предлагает в своей практике делать Европейский Суд по правам человека? Он говорит о том, что в связи с тем, что свобода журналиста оказывается в достаточной мере уязвима, потому что он работает в обстоятельствах цейтнота, он должен выдать эту информацию мгновенно, у него нет возможности ее проверить, он должен ее подать так, чтобы она была читаема и интересна. Следовательно, у журналиста должно быть своего рода право на ошибку, определенный люфт и определенный зазор.

В свое время мы (Батруин, Федотов, Энтин) инициировали ввод системы баланса права общества знать и права гражданина контролировать распространение информации о себе в гражданское право. Это было новым для общества, которое требовало «раньше думай об обществе, а потом о себе» и проповедовало принцип примата публичного над частным. Впервые в законе Союза ССР «О печати и других средствах массовой информации» была предусмотрена возможность денежной компенсации морального вреда, причиненного СМИ. Эта конструкция была воспроизведена нами в российском законе «О средствах массовой информации», одновременно в эти законы были заложены и другие механизмы, механизмы именно поощрения свободы дискуссий в обществе. Получилось? Нет, не в полном объеме, но средства защиты публичной дискуссии в печатной и электронной прессе появились и заработали.

Первое - журналист, у него в его работе имеется несколько инструментов защиты. Один из инструментов - это статья 57, когда речь идет о том, что он не несет ответственности за распространенную информацию. Второй инструмент, которым он уже здесь может воспользоваться, - это заявить некие требования, требования о том, что он воспользовался своим правом на комментарий. Право журналиста на комментарий, правильность которого не должна доказываться, отстаивает Европейский Суд по правам человека (ЕСПЧ).

Но здесь возникает интересная вещь. Сами решения Европейского Суда по правам человека, которые мы стараемся сейчас ввести в нашу практику, не представляют собой некоего единого целого или действий в строго определенных направлениях. В решениях ЕСПЧ заложены ориентиры. Эти ориентиры, связанны с толкованием части 2 статьи 10. Если ссылаться просто на статью 10, на часть 2 данной статьи без толкования ее формулировок, вытекающих из решений ЕСПЧ, то можно запретить все и вся, ссылаясь на, что это делается ради охраны законных интересов других лиц.

Ключевое значение имеет практика ЕСПЧ, дающая обязательное толкование назначение и смысла каждой строки и термина, используемого в ст. 10 Европейской Конвенции о правах человека и основных свободах. Вместе с тем, практика Европейского Суда тоже противоречива. Она соединяет элементы видения и оценки фактических обстоятельств, свойственных романо-германской системе, которая близка нам, с английской системой прецедентного права, когда предлагается следовать устоявшейся практике ЕСПЧ.

Институт защиты права журналистов, а именно его право на fair comment (честный комментарий) претерпел определенную трансформацию в практике Европейского Суда по правам человека. В деле Кастелса был сформулирован тест: для того, чтобы можно было ссылаться на fair comment, необходимо, чтобы (1) в основе такого комментария лежали некие фактические обстоятельства, (2) чтобы эти фактические обстоятельства обязательно были прямо и непосредственно связаны с этим комментарием. Только при одновременном наличии этих двух обстоятельств ссылка на честный комментарий принимается.

Почему высказывания типа «идиот», «лжец», «вор» и так далее не могут рассматриваться сами по себе как оценочные суждения? Только по той простой причине, что должна быть подложка, некоторые фактические обстоятельства, которые давали бы нормальному разумному человеку возможность прийти к такому выводу.

Закон исходит из презумпции, что у каждого человека есть доброе имя. Если журналист фактически утверждает обратное, он обязан это утверждение доказать. У журналиста, исходя из практики ЕСПЧ, есть право ссылаться на некие дополнительные смягчающие обстоятельства, оправдывающие нарушение им охраняемого права. Одним из них является защита общественного интереса. Здесь возникает вопрос: может ли на эту защиту общественного интереса ссылаться только журналист или любой другой, который довел эту информацию до сведения общественности?

Если нарушение произошло, возникает целый ряд аспектов процессуального свойства. На журналисте лежит обязанность доказывания истинности или обоснованности тех сведений, которые он распространил. Значит, у него должны быть некие документы, кои требуется хранить. Сколько времени их нужно хранить? Тут можно говорить о том, что когда говорится о нематериальных благах, срок их охраны не ограничивается, можно говорить, что существует трехлетний срок истечения исковой давности, как минимум три года.

Возникает зазор между тем, что по Закону о средствах массовой информации для публикации опровержения или отказу в нем средству массовой информации нужно хранить соответствующие материалы один год, хотя бы для того, чтобы на них можно было сослаться в обоснование своей позиции. Гражданский кодекс ставит СМИ в гораздо более сложное положение, не дифференцировав сроки исковой давности применительно к СМИ.

В принципе, самым желательным и разумным было бы ввести ограничения на возможность принудительного помещения опровержения. Ограничить срок помещения или срок публикации опровержения одним годом после публикации. Почему это было бы разумно? Во-первых, когда прошло больше года, люди уже забыли, о тех событиях и публикация опровержения будет выпадать из сферы публичной дискуссии. Значит, публикация опровержения более чем через год неразумна. Второй момент - это логистика. Необходимость накапливать и обрабатывать большое количество документов для защиты от потенциальных исков. Заставлять средства массовой информации держать некий архив за пределами определенного, жестко установленного периода времени, тоже было бы неверно.

Я сошлюсь тут на опыт США. В большинстве штатов для того, чтобы подать иск в защиту чести и достоинства, существует двухгодичный срок. Два года, это является как бы dead line, отрубаются все возможности. Вы не можете сослаться, что до вас дошла гораздо позднее эта информация, поэтому к вам нужно применять другие сроки. Только в одном штате, Нью-Гемпшир, действует шестилетний срок. Это вполне разумно и, вроде бы, укладывается в концепцию демократической дискуссии.

Второй аспект связан именно с тем, что снимаются подпорки, которые были призваны помочь предъявлению исков. На Западе их нет. Система правовой помощи на иски в защиту чести и достоинства не распространяется. У нас картина обратная. В России тяжущиеся фактически освобождены, через символическую судебную пошлину, от оплаты судебных расходов. Отсюда такие неумеренные аппетиты в отношении требований компенсации.

Вот вы слышали только что выступление нашего украинского коллеги, он сказал о том, в какой мере работают, освобождая судей от мелочевки и от того, что не стоит общественного внимания, когда просто средства массовой информации подвергаются своего рода хакерской атаке за всякого рода мелкие нарушения. Видимо, это тоже могло бы здесь работать должным образом.

Я полагаю, что уповать только на то, что будут сделаны правильные дополнения или разъяснения в Постановлении Пленума Верховного Суда, не достаточно. Суд не имеет право выходить за пределы закона. Нужна доработка соответствующих статей Гражданского кодекса. Действующие редакции статей 152 и 151 - только абрис проблемы. Я полагаю, что даже было бы целесообразно доработать именно нормативную часть статьи 152, в частности, ввести сюда понятие честного комментария по вопросам, представляющим общественный интерес, как средство именно защиты журналиста от исков. Потому что честность означает наличие фактической основы, способности доказать, что человек имеет документы или иные материалы, подтверждающие правдивость или верность того, что он распространил, а не только то, что он искренне полагал или был убежден.

Следует проводить разграничение между порочащим фактом и порочащим комментарием. Порочащий факт может быть распространен без всякого комментария. В этом случае даже в Великобритании, где существует одно из самых мягких и либеральных законодательств с точки зрения возможностей для защиты чести и достоинства, и то обрывают такую возможность, говоря, что иски по поводу распространения порочащего факта могут подаваться только в течение года после публикации.

Вопрос о распространении приобретает самостоятельное правовое значение. Скажите, пожалуйста, почему мы считаем распространителем только журналиста или только редакцию? А если речь идет об электронном СМИ? Ведь, в принципе, распространителем начинает выступать провайдер, и уже пошли судебные иски, пошли достаточно часто, когда предписания выносятся в адрес провайдеров. Значит, вопрос о распространении тоже требует уточнения. СМИ и техническая площадка для дискуссии в виде чатов и форумов в Интернет это все-таки вещи разные.

Теперь в отношении неточностей. Есть неточность существенная и несущественная. Кстати, право на ответ, оно оказалось в несколько подвешенном состоянии, потому что, в принципе, право на ответ - это элемент совершенно другого института, это институт дискуссии в средствах массовой информации. Суды практически уклонились от решения этого вопроса, а решение вопроса об опровержении, о помещении опровержения и о помещении ответа на неправильную информацию заслуживает самостоятельного рассмотрения.

У меня был такой случай. Пришлось судиться, хотя я совершенно этого не хотел, с газетой «Коммерсант». Они, ничтоже сумняшеся, так как многие фирмы очень похожи, почти на одно лицо, не обратили внимания на то, что привели название крупной и уважаемой фирмы, давно работающей на рынке страны, спутав его с маленькой фирмой-однодневкой, которая поставила несколько дополнительных слов, чтобы звучать посолиднее.

Им написали: ребята, у вас тут была ошибка, напишите, что мы тут не при чем и не наш генеральный директор проходил по уголовному делу. Те говорят - нет, мы из принципа никаких опровержений, уточнений не делаем.

Пришлось подавать по этому поводу иск, пришлось доказывать, что были предприняты все разумные шаги для исправления ситуации, никаких материальных требований не выдвигалось. Хотя это могло бы повлечь и повлекло, наверное, убытки в виде недополученных заказов. Тут была проявлена добрая воля, потому что можно было взять за тот период времени некие заказы, ведь не все переговоры кончаются заказами, далее рассчитать сумму неполученной прибыли, и извините, мало бы не показалось даже «Коммерсанту».

Что тут не работает? Отсутствует юридический механизм реализации права на ответ. А он нужен. Сейчас право на ответ реализуется другим способом, когда инициируются иски с требованием опровержения и возмещения некоего ущерба для того, чтобы получить в виде опровержения реализацию искомого права на ответ для исправления ошибки. Это плохо, потому что одно не заменяет другого. Но это как бы мера, вызванная пробелом в законодательстве.

Кстати, когда я читал текст Европейской Конвенции, меня покоробило выражение по поводу свободы распространения своего мнения. А если я хочу распространить чужое? Там ведь написано именно «своего мнения». Почему такая формулировка? Как она туда попала? Дело в том, что эта Конвенция разрабатывалась после Второй мировой войны, формулировки принимались в 1948 и 1950 годах исходя из ценностей и представлений о правах и свободах человека того времени. Законодательство о диффамации того времени предписывало судам выяснить, действительно ли человек выражал свое собственное мнение, оценивая те или иные фактические обстоятельства подобным образом, или действовал по заказу, действовал с каким-то иным умыслом. Вот отсюда появилось именно это выражение.

Спасибо, Владимир Львович. Какие вопросы есть? Если все устали, я предлагаю попить кофе. В ходе перерыва мы продолжим обсуждение. Перерыв будет 20 минут.

Слово предоставляется Екатерине Ровновой, аспиранту Самарского муниципального университета Наяновой. Тема ее выступления - «Особенности защиты деловой репутации публичных образований».

Проблемы, возникающие при осуществлении органами власти своих полномочий, не являются особенностью нашего времени: с тех пор, как появилась власть в обществе в той или иной форме, существуют и конфликты между отдельными личностями, обществом в целом и той властью, которую это общество для себя выбирает. Сегодня, в эпоху информационного общества, когда информация стала товаром, обладающим определенной стоимостью и пользующимся высоким спросом, победа в информационных войнах означает получение не только материальных благ, но и политических дивидендов. Иски о защите нематериальных благ публично-властных образований стали неотъемлемой частью административного давления на средства массовой информации, несмотря на их необоснованность с точки зрения закона и морали.

Мой доклад будет основан на опыте города Самары - муниципального образования, на территории которого проживает более 1 млн. 200 тыс. человек.

Согласно п.2 ст.124 Гражданского кодекса РФ, к публичным образованиям (Российская Федерация, субъекты Российской Федерации, муниципальные образования) применяются нормы, определяющие участие юридических лиц в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, если иное не вытекает из закона или особенностей данных субъектов.

Вопрос о виде правосубъектности публично-правовых образований в науке гражданского права рассматривался неоднократно.

Советская правовая доктрина, подчеркивая, что государство «занимало главенствующее положение среди субъектов гражданских прав», устанавливала нормы о том, что их гражданская правоспособность не может быть ограничена чем-либо, государство вправе осуществлять любые виды деятельности.

Впервые вопрос об ограниченности правоспособности государства в советской цивилистике поднял М.И.Брагинский. По его мнению, «существуют строго определенные пределы для участия в конкретных типах гражданских правоотношений субъектов, олицетворяющих выступление государства».

В настоящее время большинство ученых-цивилистов придерживаются той точки зрения, что публично-правовые образования обладают специальной правосубъектностью, т.е. могут иметь лишь те гражданские права и обязанности, которые предусмотрены настоящим законом. Такой же точки зрения придерживаются и судебные органы. Так, в определении Конституционного суда РФ от 04.12.1997 года № 139-О подчеркивается, что правоспособность Российской Федерации, субъектов РФ и муниципальных образований, как участников гражданских правоотношений является специальной.

При этом содержание самой специальной правоспособности определяется п.1 ст. 49 Гражданского кодекса как возможность субъекта иметь права, соответствующие его целям деятельности, и нести связанные с этой деятельностью обязанности.

По мнению А.А.Иванова, правоспособность публичных образований «вытекает из той функции носителя публичной власти, которую в интересах всего общества выполняет государство».

Государство является институтом, созданным для обеспечения надлежащего осуществления и защиты прав его граждан. Согласно ст.2 Конституции РФ, обязанность государства - признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина.

Согласно ст. 125 ГК от имени публично-правовых образований приобретать и осуществлять имущественные и личные неимущественные права и обязанности своими действиями, выступать в суде могут органы власти (государственной, муниципальной, субъектов Федерации) в рамках их компетенции, установленной актами, определяющими их статус.

В соответствии со ст. 1 ФЗ РФ от 31.07.1995 г. № 119-ФЗ «Об основах государственной службы Российской Федерации», обязанности по исполнению и обеспечению полномочий государственных органов лежат на лицах, находящихся на государственных должностях. При этом эти лица несут ответственность за исполнение этих обязанностей. Согласно п.5 ст. 14, государственный служащий несет предусмотренную федеральным законом ответственность за действие или бездействие, ведущие к нарушению прав и законных интересов граждан.

По мнению М.В.Смородинова, рассматривая вопрос о гражданской правоспособности публично-правовых образований, нельзя забывать о том, что они являются искусственно созданными субъектами, и поэтому нельзя утверждать о существовании каких-то естественно присущих им прав и имеющейся у них в силу их природы общей правоспособности».

Поскольку в гражданско-правовых отношениях публично-правовые образования приравниваются к юридическим лицам, они обладают теми же имущественными и личными неимущественными правами, что и юридические лица. Однако деловая репутация, очевидно, является исключением. Во-первых, ст. 152 ГК РФ предусматривает защиту деловой репутации только граждан и юридических лиц. Во-вторых, исходя из общих начал гражданского законодательства, деловая репутация присуща только участникам коммерческого оборота. Публичные же правоотношения не коммерциализированы, поскольку направлены на осуществление государством своих функций. Следовательно, иски о защите чести, достоинства и деловой репутации, с которыми обращаются государственные и муниципальные органы, являются заведомо необоснованными.

Однако на практике такие иски активно предъявляются должностными лицами от лица государственных органов. Так в Самаре практикуются диффамационные иски от лица Городской Думы, мэра города, в Саратове и Ульяновске - от лица губернатора. В большинстве случаев суд выносит решение в пользу органов власти, что ставит под сомнение соблюдение одного из принципов правового государства - равенства сторон судебного заседания.

В Декларации о средствах массовой информации в демократическом обществе IV Европейской Конференции министров по политике в области СМИ 1994 года подчеркивается, «что плюрализм и разнообразие СМИ являются основополагающими для демократии и что гласность в СМИ - важное средство, чтобы помочь компетентным национальным властям оценить воздействие концентрации СМИ на эти ценности, а также, чтобы предоставить индивидуумам возможность сформировать свое мнение об информации, поставляемой СМИ». Поскольку СМИ - основной инструмент, посредством которого осуществляется народовластие, свобода СМИ является неотъемлемым элементов демократии. Следовательно, согласно ст.3 Конституции РФ, единственным источником власти в РФ является ее многонациональный народ, который «осуществляет свою власть непосредственно, а также через органы государственной власти и органы местного самоуправления». Публично-правовые образования как властные элементы, особенно выборные, обязаны осуществлять свою деятельность, оправдывая свое предназначение и ожидания избирателей. Общественная оценка их деятельности, которая может быть как положительной, так и отрицательной, передаваемая в том числе и через СМИ, призвана скорректировать недостатки в деятельности публично-правовых образований и должна восприниматься ими адекватно. Иными словами, вполне справедлива точка зрения, согласно которой публично-правовые образования, в том числе и через своих должностных лиц, не обладают правом подавать в суд иски о защите чести, достоинства и деловой репутации в порядке статьи 152 Гражданского кодекса РФ. Однако публично-правовые образования, реализуя свои личные неимущественные права (аналогичные чести, достоинству и деловой репутации), могут воспользоваться своим правом на ответ, дав свои разъяснения по спорному вопросу, в порядке статьи 46 закона о СМИ, которая предполагает свободную дискуссию и обмен мнениями.

В Вашей практике, в практике Вашей организации Вы когда-нибудь сталкивались с этой проблемой?

У нас самый большой медиа-холдинг в Самаре и в самарском регионе, в который входят две телекомпании, шесть периодических изданий, печатных изданий и, конечно, мы сталкиваемся с такими проблемами со стороны журналистов и других структур.

Ваша работа связана с этим или с научными исследованиями?

И с тем и с другим. Выводы для этой презентации основаны на деле Октябрьского суда. Этот суд отличается от других судов нашего города в силу возможностей работать с журналистами, потому что на территории Октябрьского района больше всего СМИ сконцентрировано.

Скажите, пожалуйста, вы сказали, что используете административный ресурс. Вы расскажете, как административный ресурс преобразуется в юридическую практику? Как это преобразование происходит, потому что административный ресурс не применяется непосредственно, а опосредовано через юридические инстанции?

Интерпретация некоторых терминов и определений не говорит о том, что закон плохой, нет независимости судебной власти. судебные органы не имеют независимости. Мы не говорим, что в Самаре нет независимого суда. Я бы так далеко не пошла в этом утверждении, но во всех случаях, которые мне известны, где с одной стороны были представители государственной власти, а с другой стороны - журналисты, суд выносил решение в пользу региональных властей и администрации. Имело место давление на суд, чтобы Вы не говорили.

Андрей Цитовский, журнал «Среда». Спасибо, Андрей Георгиевич, Вам и организации, которую Вы возглавляете, за то, что Вы мне дали возможность высказать свое мнение. Я говорю не как юрист, а как исследователь и практик. Я расскажу вам о ситуации с экономическими аспектами исков о защите чести и достоинства с точки зрения современной практики СМИ, и о том, как мы пришли к сложившейся за последние 10-15 лет ситуации.

Сегодня очень часто задают вопрос, как оценивать размер компенсации ущерба, если он признан судом, все хотят иметь какой-нибудь ориентир для расчетов. В свое время я занимался этим очень много, то есть я имел дело с первыми исками о покушении на честь и достоинство против сотрудников компании «Останкино», которые использовали старые стереотипы о том, что телевидение дает независимую оценку виновности - невиновности, а не ту, которая определяется юридической практикой или судом. Позиция была такая: мы - люди, работающие в программе «Время», имеем право назвать кого-то виновным, поэтому о каком прокуроре вы говорите?

В настоящее время достигнут большой прогресс именно благодаря экономическим мерам. Поэтому, когда мы говорим об экономических последствиях исков по защите чести и достоинства, когда оценивается размер ущерба, - я говорю о своей практике, я говорю о системе наблюдения за соблюдением законов, - то нужно понимать, что есть разные последствия для печатных и для электронных СМИ. Владимир Львович Энтин уже говорил об этом, а я на практике с этим сталкивался - у нас были такие сложные запутанные дела, когда журналистам нужно было подготовить материал в печатных или электронных СМИ в условиях цейтнота, и поэтому их частично освобождали от ответственности за какие-то ошибки. Ведь как-то составляются электронные и печатные архивы, у них есть какая-то информация и они пытаются воспроизвести эту информацию. И со ссылкой на электронные архивы можно ее как-то воспроизвести, но при этом можно также нанести большой экономический ущерб. Это не суждение, это может быть и факт.

Здесь обсуждали умышленный и не умышленный ущерб какому-то человеку, юридическому лицу, нанесенный электронными СМИ. Ситуация в реальности очень простая, а я знаю всю систему и то, как она работает: достаточно иметь 200 долларов для того, чтобы навсегда уничтожить репутацию того или иного человека или компании без возможности эту репутацию когда-нибудь восстановить. И как можно восстановить ущерб, нанесенный этим? Это огромная сумма. Здесь была такая точки зрения: когда вы подсчитываете размер ущерба, компенсация не должна быть высокой до такой степени, чтобы то или иное СМИ перестало существовать. Не согласен с этим. Потому что люди, работающие в сильных СМИ, должны понимать масштаб экономической ответственности, ведь они же на конкурентном рынке работают. Когда теле- или радиокомпании работают на конкурентном рынке, то там около 18-20 компаний, которые конкурируют между собой, - жесткая конкуренция. И каждое слово является элементом чей-то бизнес-репутации, которая измеряется в акциях и рейтингах. И опрос общественного мнения, проведенный той или иной телекомпанией, сильно повлияет на деятельность какой-то организации. Потеря хотя бы половины процента или нескольких процентов доверия приведет к тому, что в том или ином СМИ будут размещать меньше рекламы. А вот тут имеется конфликт интересов, когда мы понимаем, что мы можем причинить кому-то такой экономический ущерб. И это снизит нашу конкурентоспособность на рынке в той ситуации, когда мы действуем в столкновении с кем-то. Ведь потребуется огромная сумма, чтобы покрыть ущерб, нанесенный иском.

В печатных СМИ ситуация другая. Ведь самая большая проблема для теле- и радиокомпаний - это проблема защиты от лишения лицензии. Потому что если по какой-то юридической причине лицензию приостановят или лишат лицензии, невозможно использовать никакие экономические инструменты для компенсации. У вас их уже не будет, поэтому превентивные меры, которые существуют в теле- и радиокомпаниях, экономически обоснованы. И поэтому они пытаются всячески избегать таких ситуаций.

Я приведу пример из моей практики, когда фраза комментатора 1-го канала могла привести к большим проблемам. В октябре 1992 года был саммит СНГ в Алма-Ате. В этот период я исполнял обязанности председателя компании «Останкино». И на второй день саммита президент Туркменистана позвонил мне и сказал, что имеет претензию к журналистам «Останкино», потому что они в прямом эфире сказали, что границы Туркменистана открыты. Он сказал: Вы понимаете, к каким последствиям это может привести? Весь наркотрафик пойдет через нас. Да, у нас, конечно, открыты границы внутри СНГ, но они закрыты для заграницы. А журналисты неправильно это поняли, и мне пришлось провести брифинг. Эта фраза могла уничтожить страну. Безотносительно к вопросу о режиме в той стране, это реальность нашего мира. И когда мы говорим, что человек, который требует компенсации, должен, во-первых, доказать что есть ущерб, во-вторых, оценить этот ущерб, особенно для бизнес-репутации, то это не будет эквивалентно стольким-то рублям за один экземпляр. Если мы возьмем не печатные СМИ, а телевидение, то получается, что у них огромная аудитория. И каким же образом оценивать ущерб? Уже не в экземплярах проданных газет, как в случае с печатными СМИ, а в стольких-то рублях на душу населения, которые смотрят этот телеканал. Даже, если это будет три рубля на одного зрителя, это будет огромная сумма. Но почему на сегодняшний день, как было сказано, сократилось число исков? Не потому, что у нас журналисты - вегетарианцы, так сказать, не зубастые, не потому, что наши административные ресурсы подвергаются давлению или есть внутренняя цензура. Но потому, что у нас есть новое поколение лидеров, которые возглавляют государственные и частные телерадиокомпании. Они пытаются проводить превентивные меры, и этому есть свидетельства. Когда появились первые иски по защите чести и достоинства, например, от Юрия Лужкова против Евгения Киселева, мы создали службу, которая занималась юридическими вопросами и объясняла сотрудникам все тонкости. Это уже не 95 год. Приходилось объяснять, что приговор суда имеет право быть основанным на информации и суд может вынести любое суждение. А журналистам нельзя выносить юридические суждения. Все это приходилось нам объяснять журналистам - это была превентивная мера.

Теперь, если мы возьмем регионы нашей страны и избирательные компании, которые все время там проводятся, то обнаружим, что там имеется такая практика, когда помощник режиссера на каком-либо ток-шоу является юристом. Если передача идет в прямом эфире, то там имеется юрист как консультант, который будет говорить, что, например, в такой-то ситуации ваши слова могли бы привести к иску. Потому что инициатор иска может сказать: давайте закроем зал, арестуем все камеры. Если это транслируется, тогда получается, что это действие против ретрансляторов, поэтому сейчас серьезные компании, которые хотят работать долгое время, проводят такую превентивную работу со своими сотрудниками. Они считают, что журналисты должны знать законы и инструкции и руководствоваться ими и, основываясь на традициях, все это объясняют сотрудникам компаний. И говорят, что в таком-то и таком-то случае будет большой экономический ущерб и пострадает вся компания, но, к сожалению, это все часто рассматривается как внутренняя цензура.

Вот почему мы не должны закрывать глаза на тот факт, что когда мы пытаемся оградить вещательную компанию от возможных исков и экономического ущерба, эти возможности ограничены. Например, то что вы говорите в эфире, можно сформулировать как авторскою программу, - вот почему бывают такие авторские программы, чтобы перевести иск в другую плоскость, не к телеканалу, а к автору, потому что в этой программе может содержаться информация, которая вызовет вопросы к тем, кто заказывал эту программу. Мы же понимаем, что в каждом втором случае в прошлые годы, когда были какие-то нормы, определяющие информацию, была договоренность о размещении той или иной информации, упоминалось, что если мы разгласим ту или иную информацию, то могут быть иски. И человек, который заказал эту программу, должен был платить за экономические последствия, это было в бюджете.

У меня вопрос к юристам, которые присутствуют здесь: существует ли практика страхования СМИ от исков? Нет, такой практики нет. Я могу добавить к этому комментарий. Пока страхование от исков равно нулю. Теле- и радиокомпании в России не имеют культуры работы со страховыми компаниями. На Западе проекты, связанные с шоу-бизнесом, страхуются, но они страхуются не теле- и радиокомпаниями, а субподрядчиками, которые поставляют продукт в эфир.

Спасибо за внимание!

Марина Карелина, Российская Академия правосудия.

Мы все время делаем выпады в сторону судей. Я хотела бы объяснить процедуру вынесения судебного решения и прокомментировать некоторые неясные моменты. Я специалист по интеллектуальной собственности. Я работаю в Академии правосудия, где мы готовим будущих судей. У меня нет личных амбиций, потому что я не принимаю решения в судах, но мне бы хотелось кое-что прояснить. Во-первых, мы всегда говорим о делах, связанных со СМИ, о том, что мы соблюдаем Европейскую Конвенцию, права СМИ, оказываем давление на суды, а суды следуют указаниям мэра или какого-то другого официального лица, высокопоставленного. Это не так. Во-первых, Европейская Конвенция, особенно статьи 6 и 10. Если вы их внимательно почитаете, увидите то, чего мы часто не замечаем. Эти статьи определяют баланс прав, обязанностей и ответственности. Главная ответственность для СМИ - за то, что они могут злоупотреблять во время судебного процесса своими правами и таким образом создать проблемы судопроизводства. Это называется помехой, но мы считаем, что СМИ имеют особый статус в судопроизводстве. А это не так, особого статуса нет. И закон о СМИ не говорит, что Гражданский процессуальный кодекс или Уголовный процессуальный кодекс не для журналистов. Он не говорит, что у них есть какие-то особые права. И судьи не должны руководствоваться указаниям журналистов, например, устанавливать микрофон там или здесь.

Посмотрите на Гражданский процессуальный кодекс. Наше процессуальное законодательство демократичнее, чем в других странах, и участники судопроизводства - не только журналисты, но и другие имеют больше прав записывать то, что происходит в суде. Это право участников, а журналист, когда решает принять участие, должен, во-первых, выслушать другие стороны, он может попросить председателя сделать то или это, например, дать ему право вести аудио- или видеозапись, но это общая процедура судопроизводства и не более того. У журналистов есть права, упоминающиеся в Европейской Конвенции. Второе, статьи 6 и 10 Европейской Конвенции хорошо известны нашим судьям, как и другие статьи. Статья 6 - это право на справедливый суд и справедливое судопроизводство, и когда мы говорим о справедливом суде, то статья 6 определяет в первую очередь интересы сторон суда. Это не шоу. Суд, судопроизводство - это те условия, которые мы должны обеспечить для судей, чтобы они работали наиболее эффективно. Когда мы говорим о том, как суд работает, хорошо или не очень хорошо, мы должны помнить: суды работают по-разному, но суд состоит из определенных людей, у которых своя ментальность и т.д. Обучая будущих судей, я знаю, что все они разные, но эти люди ответственны за то, что они делают. Судья несвободен не потому, что над ним высшие чиновники, а потому что он не может оценить то, как мы применяем и используем этот закон, правильно или не правильно, и как это будет рассматриваться Верховным судом. Обе стороны могут обратиться в вышестоящий суд.

Мы должны придерживаться процесса, это наш кодекс поведения. Потому что судья, например, не может сказать, что доктрина гласит то-то и то-то и закон не прав. Тут много теоретиков, которые могут сказать, что Гражданский кодекс у нас неправильный, он нам не нравится, мол, почитайте мои работы, они правильно все описывают, а Гражданский кодекс - это все ерунда. Судья не может так сказать, потому что для него закон имеет обязательную силу. И когда судья выносит решение, он может интерпретировать закон в каких то рамках, но поскольку я имею дело с интеллектуальной собственностью и с авторским правом на информацию, то это самая сложная тема для судей. Сейчас в Москве есть судьи, которые на этом специализируются, потому что нет формализации объекта, есть противоречивость норм. Сложность норм. И все это усложняет процедуру, потому что должна быть юридическая практика.

Если вы почитаете те материалы, которые мы подготовили вместе с Московским городским судом, я думаю, много для вас прояснится, потому что здесь мы пытаемся проанализировать ситуацию и выработать универсальное решение. Независимо от того, против кого ведется дело, мы должны основываться на нашей юридической системе. Я знаю, что в Самаре есть конкретный суд, который занимается этими делами и, конечно, он обобщает свой опыт. Когда вы приходите в суд, там всегда две стороны. Мне не понравилось то, что здесь сказали, что свобода прессы подразумевает, что мы можем говорить что угодно, потому что это наше мнение. Но это может противоречить закону. Это может оскорблять, а мы часто об этом не задумываемся, ведь есть часто общественный интерес, который противоречит общественной морали. И суд это все учтет, он взвесит все «за» и «против». Поэтому процедура принятия судебного решения в таких случаях всегда очень сложная.

Поэтому я думаю, очень хорошо то, что делает Институт проблем информационного права, потому что мы должны выработать универсальный подход, чтобы журналисты поняли, что они могут быть привлечены к ответственности, и когда они придут в суд, они должны понимать, что они ответственны за свои слова. Это не игра. Когда серьезное СМИ понимает, что рискует своей бизнес-репутацией и это стоит денег, и огромных денег, оно более ответственно подходит к своим словам, программам. В таких компаниях, например, как «Кока-Кола» - это 60 или 70 процентов акций, это огромная стоимость. Это все не шутка, это очень серьезно. Очень серьезная законодательная практика. Есть, конечно, и бульварная пресса, желтая пресса, которая делает деньги на чем угодно. Им не нужен позитивный имидж, им нужен негативный. Но они понимают, что они рискуют своей репутацией, они понимают, что рискуют многим, и они страхуются своими ценами на рекламу. Но когда мы говорим о каком-то СМИ, мы должны понимать, что апелляция против публикации в той или иной газете бессмысленна, потому что есть люди, которые влияют на позитивное решение. И те люди, которые влияют на принятие решений, не читают этих газет. Потому что эти газеты не имеют значения для общества, у них своя аудитория, но эта аудитория не влияет на решение. Например, «Московская правда», «Московский комсомолец» и другие газеты - это другая зона. У них есть свои риски, но у них есть свои юристы, свои дела, и их не очень беспокоят эти иски, они понимают, что если они опубликуют тот или иной материал, то это может повлечь судебное разбирательство. Они это понимают. Это зона не проблема судов, это проблема отношений общества, прессы и определенных людей. Если данное СМИ читают высшие чиновники, то вы находитесь под микроскопом и, конечно, никто не имеет право вас оскорблять или обвинять в том, что вы убийца, бандит. Никто не имеет такого права. Но ваша частная жизнь будет под микроскопом, будет отслеживаться этими изданиями. Если вы обычный человек…

У меня статье описан случай, когда женщина подала иск в суд о защите чести и достоинства. Вышла статья о бездомных алкоголиках и там была опубликована фотография ее мертвого отца, который стоит где-то в очереди. И она подала иск в суд. Она сказала, что ее отец никогда не был пьяницей, и почему его фотографию опубликовали в этой статье? И она выиграла дело. Было другое дело, когда была опубликована статья о порнографии в Интернете, о виртуальных компьютерных наркоманах, и была опубликована фотография человека за компьютером. О последствиях никто не подумал, а человек, чью фотографию опубликовали, был программистом, и он подал иск. Было судебное дело, и суд постановил, что эта фотография с этим комментарием оскорбительна. И он тоже выиграл дело. Поэтому я думаю, вы понимаете, что мы пытаемся осудить суд в том или ином. Не надо его осуждать. Суд есть суд. Если мы осуждаем суды, они будут плохими. Но мы должны научиться их уважать, себя уважать. Когда журналисты начнут себя уважать, они не будут говорить, что у меня проблемы, потому что тот или иной человек в прокуратуре плохой или тот или иной человек в суде плохой. Это не так. Все ответственны за свои дела. Я знаю московскую юридическую практику и часто хожу в суды. И когда я выхожу из суда, я, например, иногда слышу такие комментарии. Адвокат говорит своему клиенту, что они не дали ему ту или иную бумажку вовремя, а это очень серьезная процедурная ошибка. Он пытается создать себе положительный имидж, обелить себя, потому что есть маленькие нюансы, на которых адвокат акцентирует внимание. Пытается сделать из мухи слона. Пытается осудить судей. Но ему дали всю необходимую информацию. И если ту или иную бумажку вовремя не дали, это не было ущемлением его прав, это те игры, которые мы всегда видим.

Журналисты тоже участвуют в таких играх. Юридическое образование журналистов, особенно тех, которые связаны с законодательной системой - большая проблема. Мы поэтому склонны думать, что пресса плохая, журналисты глупые, потому что они не знают ничего о судопроизводстве. Если профессионал хочет писать что-то о том или ином человеке, например, что он убийца или вор, они часто это пишут, но я не часто слышу такие обвинения в суде. Потому что есть определенная доля профессионализма, потому что когда вы хотите, чтобы люди узнали тот или иной факт, вы убедите их в том, что тот или иной человек убийца, не называя его убийцей. Это можно сделать другими средствами, не обязательно непосредственно. Есть еще одна важная вещь, когда мы рассматриваем дела. Это понимание того, что любой вид деятельности, особенно юридической, связан с процедурами. Именно суд определяет механизм поведения прессы, доказательства, принимает решение. А вы должны только давать аргументы. А потом мы решим, правдивые они или нет. Может быть, вы приведете доказательства не очень убедительные, и адвокат иногда говорит, что да - это правда, но мы не придали этому должного значения. Поэтому я думаю, что нам нужно придерживаться именно судопроизводства.

Большое спасибо, за Ваш доклад. Конечно суды - это одна из составляющих демократического общества, но судьи должны помнить о свободе слова СМИ. У вас есть какие-то вопросы ли комментарии. Есть ли у вас вопросы к Вильяму Альтесу или господину Воинову?

У меня вопрос к Вильяму Альтесу.

Вы, как мы знаем, - нидерландский судья. И когда у Вас, как судьи из Нидерландов, возникает необходимость использовать прецедентное право, которое используется в Европе, как Вы получаете аутентичный текст ? Откуда Вы берете перевод текста, который описывает практику Европейского Суда? Из Интернета или откуда-то еще?

Все это часто публикуется в разных источниках. И кроме того, мы не сомневаемся в подлинности веб-страницы Европейского Суда.

В заключении я бы хотел поблагодарить всех участников нашей конференции. И сказать, что наша практическая цель - помочь судьям и помочь Верховному суду РФ достичь такой формулировки Постановления Пленума Верховного суда РФ, которая бы отвечала интересам, как граждан, так и СМИ.

Нам кажется, что мы можем достичь этой цели с вашей помощью. Что касается будущих изменений этого текста, читайте наш журнал - «Законодательство и практика масс-медиа», наш веб-сайт - www.medialaw.ru. Посылайте ваши комментарии по проекту Постановления, спасибо за ваше участие. Особенную благодарность я хочу выразить тем, кто ехал сюда из других городов.