Оглавление

Центр "Право и средства массовой информации"
АНО "Интерньюс"
Кафедра ЮНЕСКО по авторскому праву и другим отраслям права интеллектуальной собственности при Институте международного права и экономики им. А. С. Грибоедова

Выпуск 19

Экология информации

В каждом случае вопрос заключается в том, являются ли употребленные слова такого характера и употреблены ли они в таких обстоятельствах, что создают ясную и наличествующую угрозу, приведут ли они к реальным бедствиям, которые Конгресс имеет право предотвратить. Это вопрос непосредственности и степени угрозы.
Решение судьи Хелмса по делу "Шенк против Соединенных Штатов"

Впервые идея экологии информации мелькнула в Указе Президента РФ Б.Н.Ельцина "О гарантиях информационной стабильности и требованиях к телерадиовещанию" от 20 марта 1993 г. № 377. Утвержденный этим указом Минимальный стандарт требований к телерадиовещанию упоминает об "электронной экологии", призывая "снижать информационную "загрязненность" телерадиопрограмм, повышать требования к культурному уровню" и т.д. Впрочем, и некоторые другие тезисы Стандарта - кстати, уникального по своей дальновидности и совершенно несправедливо забытого документа - имели самое непосредственное отношение к сохранению информационного пространства в должном порядке. Здесь подчеркивалась необходимость сочетать свободу выражения мнений с уважением права на ответ и опровержение, рассматривать самоконтроль журналиста как непременное профессиональное требование, гарантировать целостность используемых в передачах произведений, обеспечивать отграничение мнений от информации и от рекламы.

Действительно, еще не приобщившись всерьез к информационному обществу, Россия уже встала перед необходимостью, с одной стороны, сохранять единое русскоязычное информационное пространство, а с другой - защищать его от всевозможных "загрязнений". Если решение первой проблемы видится прежде всего через развитие интеграционных связей в рамках СНГ и становление транснациональных корпораций, то вторая требует совершенствования механизмов этической саморегуляции журналистского сообщества и правового регулирования функционирования СМИ.

Новые информационные и коммуникационные технологии делают проблему "информационной загрязненности" еще острее, неся обществу не только новые возможности, но и новые угрозы. Речь идет не столько о новых проблемах, сколько о новых масштабах, новых измерениях старых проблем. Разве нова проблема распространения не соответствующих действительности сведений, порочащих честь и достоинство человека? Нет. Но теперь, благодаря новым технологиям, доброе имя становится куда более легкой добычей, а поиск злоумышленников - сложнейшей задачей.

То же самое происходит с достижениями культуры и национальными традициями. Они становятся еще более беззащитны перед расхищением и загрязнением. Впору ставить вопрос и об экологическом бедствии, постигшем русский язык, с каждым днем все более утрачивающим сходство с языком Л. Толстого и И. Тургенева.

Но самое главное - новые технологии еще более увеличивают разрыв между бедными и богатыми. Это относится как к странам, так и к социальным группам. Бедные становятся еще беднее: не будучи включенными в мировые коммуникационные сети, они оказываются выключенными из глобального процесса развития цивилизации. Они оказываются еще более отверженными, чем герои одноименного романа Виктора Гюго.

И все-таки, главное в проблеме "загрязненности" информационного пространства - не появление новых технологий, а легкомысленное отношение к выполнению журналистских обязанностей и, в целом, к социальной ответственности СМИ перед обществом и отдельными гражданами. Именно здесь коренятся причины многих конфликтов в сфере массовой информации. Например, если речь идет о распространении не соответствующих действительности сведений, то, как правило, это результат того, что журналист пренебрег установленной в части первой статьи 49 Закона о СМИ обязанностью "проверять достоверность сообщаемой им информации".

Другой причиной может быть неисполнение обязанности "удовлетворять просьбы лиц, предоставивших информацию, об указании на ее источник, а также об авторизации цитируемого высказывания, если оно оглашается впервые". Вспомним, что в традициях всегда было согласование окончательного текста интервью с интервьюируемым (помню как меня, начинающего репортера, редактор московской "Вечерки" гонял за такой визой). Именно из этой традиции и здравого технологического резона исходил законодатель, закрепляя данную обязанность.

Наконец, третья причина может состоять в том, что журналист, зная о возможных претензиях в связи с подготовленным им материалом, не поставил об этом в известность главного редактора и тем самым опять-таки нарушил часть первую статьи 49 Закона о СМИ.

Распространение недостоверной информации является не только одной из форм "загрязнения" информационного пространства, но и - при определенных обстоятельствах - нарушением прав человека. Гражданский кодекс РФ, развивая положения пункта первого статьи 23 Конституции РФ, признает за гражданином право требовать по суду опровержения порочащих его честь, достоинство и деловую репутацию сведений, если распространивший такие сведения не докажет их соответствие действительности. Причем, если эти сведения распространены в СМИ, то и опровергнуты они должны быть в тех же СМИ (пункты первый и второй статьи 152).

Упомянутым нормам ГК РФ корреспондируют правила, закрепленные в статье 43 Закона о СМИ. Они обязывают редакцию опровергнуть в том же СМИ распространенные им порочащие сведения, если она не располагает доказательствами их соответствия действительности. Однако имеет место и коллизия. Так, Закон о СМИ (часть третья статьи 45) допускает обращение в суд только в тех случаях, когда редакция отказала в опровержении или нарушила порядок опровержения. Иными словами, обращение за судебной защитой возможно лишь тогда, когда не сработал механизм внесудебного урегулирования конфликта. ГК РФ, напротив, умалчивает о возможности внесудебного урегулирования, тем самым отчасти восстанавливая порядок, существовавший до появления союзного закона о печати.

Таким образом, ГК РФ и Закон о СМИ предоставляют заинтересованному гражданину выбор: либо сначала попытаться добиться опровержения через обращение к редакции, а в случае отказа обжаловать его в суде, либо сразу прибегнуть к судебной процедуре. В первом случае срок для обращения в суд равен одному году со дня распространения оспариваемых сведений (суд вправе при наличии уважительных причин продлить этот срок в соответствии со статьей 87 ГК РФ). Для второго случая исковая давность вообще не предусмотрена (статья 208 ГК РФ). И хотя формального противоречия здесь нет, налицо очевидное раздвоение воли законодателя, результатом чего стала ничтожность предпринятой в Законе о СМИ попытки установить разумный срок исковой давности для данной категории дел, устранив тем самым возможность требовать опровержения спустя много лет после публикации, когда может уже не быть на свете ни автора, ни свидетелей, ни доказательств.

Все это в равной степени относится и к защите деловой репутации юридического лица, хотя Конституция указывает лишь одного субъекта, наделенного правом на защиту чести и доброго имени - человека. Замечу кстати, что Конституция различает понятия "доброе имя" и "достоинство", гарантируя право на защиту только в отношении первого. Что же касается достоинства, то пункт первый статьи 21 Конституции РФ устанавливает: "Ничто не может быть основанием для его умаления". Отсюда с необходимостью следует странный вывод, что соответствие действительности порочащих достоинство человека сведений не может служить оправданием для их распространения в СМИ. Это, в свою очередь, противоречит здравому смыслу, а также статье 29 Конституции РФ, ГК РФ и Закону о СМИ. Возможно, продолжение работы над совершенствованием официального толкования понятий чести, достоинства, доброго имени и деловой репутации позволит устранить выявившуюся коллизию.

Гражданский кодекс РФ, признав у юридических лиц наличие деловой репутации как некоего аналога чести и достоинства, однако не нашел его у коллективов и других объединений граждан, не являющихся юридическими лицами. Это, правда, не исключает возможности коллектива защитить свою репутацию через обращение в суд тех юридических лиц, которые могли бы представлять его интересы (например, организация как юридическое лицо вправе выступить в защиту чести и достоинства своего трудового коллектива в форме иска о защите своей деловой репутации). В тех же случаях, когда противоправному посягательству подвергается репутация коллектива, который либо вообще организационно не оформлен, либо его организационная "оболочка" не наделена правами юридического лица (что предусмотрено, например, в части первой статьи 21 Федерального закона "Об общественных объединениях"), наиболее приемлемым представляется исковая активность его членов. Любой из членов объединения может посчитать себя лично опороченным, но суд вовсе не обязательно признает его истцом, поскольку сведения касаются не его персонально, а коллектива в целом. Например, по сведениям службы мониторинга Фонда защиты гласности в январе 1988 года в Череповце начался судебный процесс по искам о защите чести и достоинства, которые предъявили к газете "Голос Череповца" и журналисту Ангелине М. 27 сотрудников городской прокуратуры. Поводом для иска стала публикация в газете статьи под названием "Осторожно: прокуратура", в которой, по мнению истцов, содержатся порочащие их сведения.[86]

Можно, конечно, предположить, что в газетной статье опорочены каждый из 27 истцов. Однако, это маловероятно. Более реалистична гипотеза, что в данном случае имеет место попытка обойти норму закона о защите деловой репутации юридического лица путем предъявления индивидуальных исков сотрудниками – физическими лицами. Тем более, что орган прокуратуры не может претендовать на защиту деловой репутации, поскольку он, как и другие государственные органы, не является участником делового оборота.

По данной категории дел в качестве ответчиков привлекаются, как правило, редакция и автор. Если автор выступал под псевдонимом или анонимно, то единственным ответчиком становится редакция. Если же редакция не является юридическим лицом и, следовательно, не может быть стороной в процессе, то к участию в деле в качестве ответчика должен быть привлечен учредитель данного СМИ. Правда, согласно статье 7 Закона о СМИ учредитель также может не быть ни физическим, ни юридическим лицом (например, объединение граждан).

Еще десяток лет назад судебные иски к СМИ о защите чести и достоинства встречались крайне редко. Судебная практика шла по пути непризнания исковых требований, обращенных к прессе, даже в тех случаях, когда недостоверность порочащих сведении была очевидна. Причина заключалась в том, что в представлении судей авторитет СМИ был непререкаем (оружие Партии!) и не шел ни в какое сравнение с правами и законными интересами отдельных граждан.

В эпоху гласности ситуация изменилась с точностью "до наоборот": растет число судебных дел, растет число удовлетворенных исков (см. таблицу 2).

 

Таблица 2.

Сведения
о рассмотрении судами дел по искам к редакциям СМИ
о защите чести, достоинства и деловой репутации
(по данным Верховного суда России за 1990-1998 гг.)

Нельзя, конечно, не обратить внимание на тот факт, что лишь часть дел заканчивается вынесением решения. Обычно подобное происходит тогда, когда истец и ответчик улаживают конфликт мировым соглашением.

Главным средством защиты от иска является, разумеется, представление доказательств того, что распространенные сведения соответствуют действительности. Однако, зачастую это оказывается совсем непросто, особенно если речь идет не о фактах, а об оценках.

В качестве средства защиты возможны также ссылки на обстоятельства, перечисленные в статье 57 Закона о СМИ и освобождающие редакцию, главного редактора и журналиста от ответственности за распространение сведений, не соответствующих действительности и порочащих честь и достоинство граждан и организаций. Сюда относятся следующие случаи: если сведения содержались в обязательных сообщениях (например, в тексте, который редакция опубликовала по решению суда); если они были получены от информационных агентств; если они содержались в ответе на запрос информации либо в материалах пресс-служб; если они являются дословным воспроизведением фрагментов официальных выступлений депутатов, делегатов, должностных лиц; если они содержались в авторских произведениях, идущих в эфир без предварительной записи, либо в текстах, редактирование которых запрещено Законом о СМИ; если они являлись дословным воспроизведением сообщений и материалов, распространенных другим СМИ, которое может быть установлено и привлечено к ответственности.

Если внимательно вдуматься в суть всех шести пунктов статьи 57, то легко понять, что их роднит цель – освободить редакцию, редактора, журналиста от ответственности, если за ними нет вины - ни умысла, ни неосторожности. В то же время нельзя допустить, чтобы распространение недостоверных и порочащих сведений оставалось безнаказанным. Поэтому спрос должен быть с того, кто ввел прессу в заблуждение. И наличие перечисленных в статье 57 обстоятельств не исключает возможности рассмотрения судом иска об опровержении распространенных сведений. В такой ситуации к участию в деле должны быть привлечены те физические и юридические лица, от которых оспариваемые сведения поступили и на которых перекладывается таким образом бремя доказывания соответствия этих сведений действительности.

В подобных ситуациях в случае удовлетворения иска, по мнению Пленума Верховного суда РФ, суд может возложить на редакцию обязанность сообщить о решении суда, даже если ее ответственность исключена. Правда, неясно, с одной стороны, может ли быть ответчиком лицо, чья ответственность исключена законом, а с другой - может ли суд возложить обязанность на лицо, не являющееся ответчиком. Отмечу, что Преображенский суд Москвы не смутился этой логической загадкой и признал телекомпании НТВ и ВГТРК соответчиками по иску С. о защите чести и достоинства к депутату Ж., поскольку обе телекомпании неоднократно показали выступление Ж., в котором тот называл С. агентом ЦРУ и Моссад.[87]

В почти аналогичной ситуации основанием для иска к редакции газеты "Град Симбирск" стала фотография с профсоюзного митинга. На фото были изображены митингующие, держащие плакат, содержание которого было порочащим для главы местной администрации. Спрашивается, какую информацию распространила газета: ту, что излагалась в плакате, или сведения о митинге. Разумеется, непредвзятый ответ должен быть такой: фотография соответствует действительности, поскольку не является монтажом[88] .

Многие редакции произвольно расширяют перечень установленных Законом о СМИ оснований для освобождения редакции, главного редактора и журналиста от ответственности. Как отмечено в совместных Рекомендациях СПИС и СЖР "О свободе массовой информации и ответственности журналистов" от 15 июня 1995 г., многие редакторы пытаются самовольно - путем соответствующих объявлений - включить в этот перечень авторские колонки, специальные страницы, вкладыши и т.п., в надежде переложить ответственность на авторов и дочерние редакции. Разумеется, такая практика не основана на законе и желаемых юридических последствий не дает.

В то же время и судебная практика складывается далеко не так успешно и единообразно, как хотелось бы. Это, увы, типично для нашего общества, которое понуро бредет к правовому государству, не разбирая дороги. Оставшийся нам в наследство от советской власти правоприменитель помимо своей воли вынужден перестраиваться, отказываться от привычки дословно толковать и буквально исполнять требования законов, руководствуясь при этом тем странным чутьем, что называлось "социалистическим правосознанием".

Сегодня от правоприменителя, и в первую очередь, от судьи, требуется в своих решениях воплощать не столько букву закона, сколько его дух. А как его, этот дух, обнаружить, распознать, идентифицировать? Вчитаться, вгрызться в текст закона мало. Нужно проникнуться его идеологией, воспринять сверхзадачи и понять резоны, которыми руководствовались его создатели. В противном случае форма текста заслонит содержание правовой нормы и за деревьями судья не увидит леса. А это более чем вероятно в ситуации, когда общественные отношения меняются гораздо быстрее регулирующих их законов.

Но отсюда не следует, что законодатель должен бежать вслед за развитием ситуации в обществе. Адаптационные ресурсы правовой системы (если, конечно, она удовлетворительно выстроена – но это уже другая тема) очень велики. И прежде всего – за счет правоприменения. Именно судья может и должен "привязать" закон к конкретной ситуации, к изменившимся условиям, к новым явлениям и названиям.

Например, в газете "Боровские известия" в 1999 г. было опубликовано интервью с главой местного самоуправления, вызвавшее обращение в суд с иском о защите чести и достоинства лица, о котором в интервью было несколько не слишком приятных слов. Что в данном случае освобождает редакцию и ее корреспондента от ответственности? Во-первых, пункт третий упомянутой статьи 57 Закона о СМИ. Здесь устанавливается невозможность предъявления претензий к журналисту за распространение сведений, которые он почерпнул из полученного редакцией ответа на запрос информации? Не будь этой нормы, весь правовой институт запроса информации (статьи 38 – 40 Закона) потерял бы смысл.

Но можно ли рассматривать интервью с официальным лицом как получение ответа на запрос информации? Безусловно, можно. Об этом ясно говорит статья 39 Закона, где устанавливается: "Запрос информации возможен как в устной, так и в письменной форме". Хотя Закон не определяет, в какую форму должна быть облечена предоставляемая по запросу информация, но сложившиеся обычаи предполагают: устный запрос – устный ответ. Если же должностное лицо отказывает в предоставлении информации, то редакция может сделать письменный запрос, ответ на который тоже должен быть письменным.

Но, может возразить оппонент, "Боровские известия" опубликовали интервью с руководителем органа местного самоуправления, а эти органы вообще не упоминаются в Законе о СМИ. Действительно, на момент принятия Закона власть на местах осуществляли Советы и их исполкомы. На то и суд, чтобы разумно, а не буквально применять правовые нормы.

Во-вторых, редакция могла бы в свою защиту сослаться и на пункт четвертый все той же статьи 57. Хотя в Законе говорится только об "официальных выступлениях" должностных лиц, однако очевидно, что всякое публичное выступление должностного лица в этом своем качестве является официальным. Бесспорно, интервью следует считать выступлением публичным, поскольку оно адресовано широкому и неопределенному кругу лиц.

В любом случае, на какой бы пункт ни опиралась редакция, она должна доказать, что распространенная информация была получена ею от должностного лица и добросовестно, без смысловых искажений доведена до всеобщего сведения. Причем, если должностное лицо не отрицает своей роли в качестве первоисточника информации, то ситуация еще более упрощается и бремя доказывания достоверности распространенных редакцией сведений возлагается на него. Вот почему можно считать интервью жанром разделенной ответственности.

Результатом судебного или внесудебного порядка защиты чести, достоинства и деловой репутации является опровержение. В Законе о СМИ главным средством выступает внесудебное урегулирование спора. Такой порядок имеет ряд преимуществ, о чем свидетельствует опыт ряда зарубежных стран. Во-первых, экономится время самих конфликтуюших сторон и свидетелей. Во-вторых, сокращается срок от публикации до опровержения. В-третьих, отпадает необходимость оплаты судебных расходов. В-четвертых, снижается нагрузка на судебные органы. В-пятых, если опровержение опубликовано, то заинтересованный гражданин уже не может обратиться в суд с этим требованием, хотя вправе предъявить иск о компенсации морального вреда. В-шестых, организация, не являющаяся юридическим лицом, вообще лишена возможности прибегнуть к судебной процедуре. Наконец, если человек сознательно уклоняется от внесудебного удовлетворения своих притязаний и обращается непосредственно в суд, то это должно быть учтено судом как важное обстоятельство, характеризующее истца.

Право требовать от редакции опровержения не соответствующих действительности порочащих сведений, принадлежит гражданину (организации), а если он не имеет возможности обратиться с таким требованием, то его законным представителям (например, в отношении несовершеннолетних, недееспособных) или заинтересованным лицам (в отношении умерших). Обязанность опровергнуть лежит на распространившей эти сведения редакции, а не на авторе или главном редакторе, как иногда полагают. Причем, если заинтересованным лицом представлен текст опровержения, то распространению подлежит именно он (статья 43 Закона о СМИ).

Кто бы ни был автором текста опровержения - заинтересованное лицо, его законный представитель, редакция или суд - в нем должно быть указано, какие порочащие сведения не соответствуют действительности, когда и как они были распространены данным СМИ. Если представленный текст опровержения является злоупотреблением свободой массовой информации, (например, содержит призыв к захвату власти или пропаганду войны), то в его распространении редакция обязана отказать. Аналогичным образом она должна поступить, если этот текст является анонимным или противоречит вступившему в законную силу решению суда.

Факультативным основанием для отказа в распространении опровержения, предусмотренным частью второй статьи 45 Закона о СМИ, является то, что требование об опровержении касается сведений, уже опровергнутых в данном СМИ. При этом неважно, по чьей инициативе имело место первое опровержение. Редакция вправе отказать в опровержении также в случае, если требование или текст опровержения поступили в редакцию по истечении одного года со дня распространения опровергаемых сведений (суд, однако, этим сроком не связан, что вынуждает редакции бессрочно хранить подтверждающие их информацию документы, поскольку бремя доказывания возлагается на ответчика).

Кроме того, в распространении текста опровержения может быть отказано, если он более чем вдвое превышает объем опровергаемого фрагмента оспариваемого материала (часть третья статьи 44). Очевидно, однако, что опорочить человека или организацию можно одним словом, а для его опровержения двух слов явно недостаточно. Вот почему закон запрещает требовать, чтобы текст опровержения был короче одной стандартной страницы машинописного текста. Кроме того, следует исходить из того, что термин "фрагмент" означает по смыслу закона не строку, в которой упомянута фамилия заинтересованного гражданина, а весь текст, который его касается, включая авторские реминисценции, сравнения и т.д.

Порядок и сроки распространения опровержения определяются Законом о СМИ (части вторая и четвертая статьи 44) с необходимой полнотой и конкретностью. Так, в средствах массовой информации, выходящих в свет не реже одного раза в неделю, опровержение должно последовать в течение 10 дней с момента получения требования или текста, а во всех остальных - в подготавливаемом или ближайшем планируемом выпуске. Помещать опровержение Закон о СМИ (часть вторая статьи 44) требует под заголовком "Опровержение" и, как правило, на том же месте полосы, что и оспариваемый материал, набирая его тем же шрифтом (как по конфигурации, так и по кеглю). Примечательно, что аналогичные нормы уже существовали в России. Так в Декрете о печати, изданном Московским Советом 8 декабря 1917 г., устанавливалось: лица, желающие обязать какое-либо издание поместить затрагивающее их интересы опровержение, могут делать это через посредство комиссара по делам печати, представляя вырезку из издания и самый текст опровержения. Причем, для оглашения опровержения издание должно было предоставить места вдвое больше, чем его занимало опровергаемое сообщение, набрать тем же шрифтом и поместить на том же месте, что и опровергаемое сообщение.[89]

Закон о СМИ (статья 46) предусматривает также механизм зашиты чести, достоинства и деловой репутации граждан в случаях, когда распространенные сведения, не будучи порочащими: а) не соответствуют действительности или б) ущемляют права и законные интересы гражданина. В первом случае речь может идти, например, о фактических ошибках, во втором - о тенденциозном подборе материала, о замалчивании важных обстоятельств, намеках и т.п. В пункте третьем статьи 152 ГК РФ законодатель упростил эту формулу и оставил упоминание только об ущемлении прав или охраняемых законом интересов гражданина, видимо, решив, что фактические ошибки вполне в нее укладываются. Результатом здесь является не опровержение, а ответ (комментарий, реплика и т.д.).

Правила, предусмотренные для опровержений, Закон о СМИ (статья 46) распространил и на публикацию ответа. По сути дела это цивилизованный, а следовательно, вывернутый наизнанку старый советский институт обязательного реагирования должностных лиц на "критические выступления органов печати".

Попутно замечу, что все предпринимавшиеся федеральными властями попытки возродить систему обязательного "реагирования" успеха не имели. Изданный в разгар президентской избирательной кампании Указ "О мерах по укреплению дисциплины в системе государственной службы" от 6 июня 1996 г. № 810 предполагал создание целостной системы "реагирования". Руководители федеральных органов исполнительной власти и главы исполнительной власти субъектов Российской Федерации обязывались:

а) рассматривать не позднее трех дней сообщения, опубликованные в средствах массовой информации, в том числе в теле- и радиопередачах, о нарушениях подчиненными должностными лицами и работниками актов законодательства и вступивших в законную силу решений судов;

б) не позднее двух недель с момента опубликования направлять в редакции соответствующих средств массовой информации итоги рассмотрения сообщений.

К сожалению, указ носил чисто пропагандистский характер и никакого эффекта не дал. Представляется целесообразным ужесточить содержащуюся в указе схему. Есть смысл установить, что руководители федеральных органов исполнительной власти, органов исполнительной власти субъектов Российской Федерации и органов местного самоуправления в недельный срок со дня опубликования в СМИ сообщений о нарушениях федеральных законов, указов Президента Российской Федерации и иных нормативных актов подчиненными должностными лицами и работниками, неисполнении либо ненадлежащем исполнении ими своих должностных обязанностей, а также вступивших в законную силу решений судов обязаны провести служебное расследование. По результатам этого расследования они обязаны либо потребовать от редакции соответствующего средства массовой информации распространения опровержения или ответа на критику, либо применить к виновным должностным лицам и работникам меры дисциплинарной ответственности, вплоть до освобождения от занимаемой должности и направления материалов в органы прокуратуры. Конечно, такой механизм должен рассматриваться как временное и половинчатое решение. С формированием новой политической культуры, повышением роли общественного мнения, укоренением практики добровольных отставок с ответственных постов по компрометирующим основаниям цивилизованные традиции должны прийти на смену административному подходу и сделать его излишним.

Искам о защите чести, достоинства и деловой репутации, как правило, сопутствует требование возмещения морального вреда. Этот правовой институт, десятилетиями ругаемый как порождение буржуазного правопонимания, впервые появился в Законе СССР "О печати и других средствах массовой информации" 1990 г. по требованию ряда депутатов и быстро вошел в арсенал средств борьбы с прессой. Правда, ныне он уже утратил свою исключительно антимедийную направленность, поскольку широко распространился в законодательстве, захватив сферы трудовых отношений, экологии, защиты прав потребителей и т.д. В конце концов он получил закрепление в статье 151 ГК РФ, согласно которой суд может возложить обязанность денежной компенсации морального вреда (физических или нравственных страданий) на того, чьими действиями были нарушены личные неимущественные права истца или совершено посягательство на другие, принадлежащие ему нематериальные блага.

Бурно разросшаяся судебная практика по делам о возмещении морального вреда стала тем эмпирическим материалом, который позволил Пленуму Верховного суда РФ дать в своем постановлении ответы на многие вопросы, которыми, наверняка, не задавались сами законодатели. [90] 

Прежде всего, обратим внимание на дефиницию морального вреда. ГК Российской Федерации (статья 151) толкует его как физические или нравственные страдания, причиненные действиями, посягающими на принадлежащие гражданину от рождения или в силу закона нематериальные блага (жизнь, здоровье, достоинство личности, деловая репутация, неприкосновенность частной жизни, личная и семейная тайна и т.п.), или нарушающими его личные неимущественные права (право на пользование своим именем, право авторства и другие неимущественные права в соответствии с законами об охране прав на результаты интеллектуальной деятельности), либо нарушающими имущественные права гражданина. Моральный вред, в частности, может заключаться в нравственных переживаниях в связи с раскрытием семейной или врачебной тайны, распространением не соответствующих действительности сведений, порочащих честь, достоинство или деловую репутацию гражданина, в повреждении здоровья в результате перенесенных нравственных страданий и т.д.

Для решения вопроса о наличии или отсутствии морального вреда принципиальное значение имеет фактор противоправности действий (или бездействия), в результате которых были причинены страдания потерпевшему. Если распространенные сведения соответствуют действительности и (или) не являются порочащими честь, достоинство и деловую репутацию гражданина, то причиненный ими моральный вред возмещению не подлежит.

Наличие вины причинителя не является обязательным условием наступления ответственности за причинение морального вреда в случаях, когда такой вред возник в результате распространения сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию гражданина. В этом смысле СМИ приравнены к автомобилям и правоохранительным органам, поскольку, согласно статье 1100 второй части Гражданского кодекса Российской Федерации, компенсация морального вреда осуществляется вне зависимости от вины причинителя также в случаях, когда вред нанесен источником повышенной опасности (например, наезд на пешехода), незаконным осуждением, незаконным привлечением к уголовной ответственности и т.д.

Правила, регулирующие компенсацию морального вреда в связи с распространением сведений, порочащих деловую репутацию гражданина, применяются и в случаях распространения таких сведений в отношении юридического лица. По мнению Верховного суда Российской Федерации, выраженному в упомянутом постановлении, это вытекает из сопоставления пунктов пятого и седьмого статьи 152 ГК РФ. Действительно, в пункте пятом говорится о праве гражданина требовать возмещения морального вреда в случае распространения порочащей его честь, достоинство и деловую репутацию информации. А согласно пункту седьмому, все содержащиеся в этой статье правила, касающиеся деловой репутации гражданина, распространяются на защиту деловой репутации юридического лица.

Однако не следует забывать, что пункт первый статьи 23 Конституции Российской Федерации гарантирует защиту чести и доброго имени исключительно как одно из основных прав человека, а не любого субъекта права. Статья 151 ГК РФ говорит о компенсации морального вреда только применительно к гражданину и увязывает это с причиненными ему физическими и нравственными страданиями. Можно ли всерьез говорить о физических и нравственных страданиях юридического лица? Разумеется, нет. Более того, статья 1064 ГК РФ, закрепляя общие основания ответственности за причинение вреда, применительно к гражданину говорит о вреде, причиненном его личности или имуществу, а в отношении юридического лица – только о вреде имуществу. Точно так же в параграфе 4 "Компенсация морального вреда" главы 59 второй части ГК РФ ни разу не упоминается о юридических лицах.

Следовательно, законодатель отнюдь не намеревался предоставить юридическим лицам право на компенсацию морального вреда, иначе он сделал бы это в статьях 151 или 1099. Как представляется, в пункте седьмом статьи 152 имеет место просто неудачная – с точки зрения законодательной техники – формулировка.

Разумеется, деловая репутация юридического лица должна быть защищена. В том числе через компенсацию вреда, причиненного распространением порочащих ее и не соответствующих действительности сведений. Однако речь здесь должна идти не о моральном, а о сугубо имущественном вреде, поскольку ущерб деловой репутации выражается не в нравственных и физических, а в материальных "страданиях": отказе партнеров от заключения согласованных сделок, сокращении объемов продаж и т.п. Такое толкование вполне согласуется с общими правилами возмещения убытков, включая упущенную выгоду (статья 15 ГК РФ).

При этом, однако, нужно учитывать, что категория "деловой" употребляется в Гражданском кодексе Российской Федерации исключительно в связи с предпринимательской деятельностью. Так, пункт первый статьи 5 признает обычаями делового оборота не предусмотренные законодательством правила поведения, сложившиеся и широко применяемые в какой-либо области предпринимательской деятельности. В Кодексе говорится также о "деловых отношениях сторон" (пункт второй статьи 438) и о "деловых связях" (пункт первый статьи 1042).

Отсюда следует, что нормы ГК РФ о защите деловой репутации (пункт седьмой статьи 152) применимы только к тем юридическим лицам, которые участвуют в деловом обороте, и не применимы к органам государственной власти и местного самоуправления. Как отмечает профессор А.Р. Ратинов, в подобных случаях "речь должна идти о престиже или общественном авторитете органа, учреждения, ведомства, объединения, что не имеет гражданско-правового значения".[91] Иное толкование означало бы такое ограничение свободы массовой информации, которое не является необходимым в демократическом обществе.

Не самыми удачными элементами механизма возмещения морального вреда являются нормы, касающиеся сроков исковой давности и размеров государственной пошлины. В упомянутом постановлении Пленума Верховного суда Российской Федерации требования о компенсации морального вреда, думается, не вполне логично включаются в число требований о защите личных неимущественных прав и других нематериальных благ, из чего делается вывод об отсутствии исковой давности для данного вида требований. Сравнение диспозиций части первой статьи 151 и пункта первого статьи 208 ГК РФ показывает, что в первом случае речь идет о причинении морального вреда действиями, нарушающими личные неимущественные права гражданина, а во втором – непосредственно о защите личных неимущественных прав. Отсюда следует, что причинение морального вреда является не нарушением личных неимущественных прав, а результатом таких нарушений.

Приведенные соображения позволяют высказать сомнения и в отношении логичности, целесообразности и справедливости распространения на требования о компенсации морального вреда минимальных, практически символических размеров государственной пошлины, предусмотренных для оплаты исковых заявлений неимущественного характера. Совершенно очевидно, что эти требования, хотя и вытекают из нарушения неимущественных прав, однако носят ярко выраженный имущественный характер. На практике данный институт оказался очень далек от своей идеальной модели. Будучи задуман именно как средство возмещения физических и нравственных страданий, он используется на деле как инструмент наживы и (или) наказания и разорения неугодного средства массовой информации. Ведь совершенно очевидно, что требования выплатить в порядке возмещения морального вреда несколько десятков тысяч рублей, обращенное к редакции, все имущество которой не стоит и десятой доли такой суммы, преследует именно такие цели.

Для исправления сложившейся практики желательно вмешательство законодателя. Во-первых, необходимо пересмотреть размеры государственной пошлины, как минимум, приблизив их к размерам пошлин по спорам имущественного характера. Уже одно это приведет к резкому сокращению числа подобных исков и уменьшению сумм исковых требований до разумных пределов. Во-вторых, следовало бы установить верхний предел для компенсации морального вреда в денежном выражении. Только так можно будет постепенно прийти к истинному предназначению данного гражданско-правового института в правовом государстве.

Крайне сложной является проблема определения размера компенсации морального вреда в денежном выражении. Хотя никакой методологии здесь пока выработать не удалось, однако практика идет по пути учета таких факторов как характер и содержание публикации, степень распространения порочащих сведений (например, размер тиража), характер, объем и фактические обстоятельства причинения страданий, индивидуальные особенности причинителя и потерпевшего, а также другие конкретные обстоятельства, свидетельствующие о тяжести перенесенных им страданий. Главное, при определении размера компенсации вреда "должны учитываться требования разумности и справедливости" (пункт второй статьи 1101 ГК РФ).

Защита чести и достоинства граждан в сфере массовой информации осуществляется не только гражданско-правовыми, но и уголовно-правовыми средствами. В частности, УК РФ устанавливает ответственность за клевету и оскорбление. Принципиальное отличие клеветы (часть вторая статьи 129) от распространения порочащих сведений заключается в заведомой ложности обнародуемой информации. Причем, если раньше случаи клеветы в СМИ были крайне редки в судебной практике по политическим причинам, то сегодня - по чисто юридическим, поскольку обычно невозможно доказать заведомую ложность распространенной информации, а без этого нет состава преступления. Судебная статистика (см. таблицу 1) свидетельствует, что за период 1990-1998 гг. число осужденных за клевету в СМИ сократилось с 53 до 15, т.е. в три с половиной раза. Однако, можно ожидать увеличения числа подобных дел в связи с распространением позорной практики заказных статей.

В отличие от клеветы, оскорбление в СМИ (часть вторая статьи 130) будет налицо тогда, когда имеет место умышленное унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме и содержащееся в публичном выступлении, публично демонстрирующемся произведении или средствах массовой информации. Важно подчеркнуть, что закон связывает в данном составе унижающее честь и достоинство содержание и неприличную форму. Одного наличия неприличной формы для объективной стороны оскорбления недостаточно.

Очевидно, что выражение положительной оценки, выраженное в неприличной форме (например: классическое "ай, да Пушкин, ай, да сукин сын"), не может считаться оскорблением. Как разъяснил Верховный суд Российской Федерации, "оскорбление представляет собой выраженную в неприличной форме отрицательную оценку личности потерпевшего, имеющую обобщенный характер и унижающую его честь и достоинство".[92] Более того, не всякая отрицательная оценка, выраженная в неприличной форме, порождает состав оскорбления. Как отмечается в постановлении Пленума Верховного суда Российской Федерации "О практике рассмотрения судами жалоб и дел о преступлениях, предусмотренных статьей 112, частью первой статьи 130 и статьей 131 УК РСФСР" от 25 сентября 1979 г. (в редакции постановлений Пленума Верховного суда Российской Федерации от 21.12.93 № 11 и от 25.10.96 № 10), "если лицо, распространяющее ложные измышления, добросовестно заблуждалось относительно соответствия действительности распространяемых им сведений, однако высказывания его носили оскорбительный характер, оно может быть привлечено к уголовной ответственности за оскорбление, а не за клевету". Следовательно, если отрицательная оценка опирается на не соответствующие действительности и, одновременно, порочащие сведения, то - при наличии неприличной формы ее выражения - налицо объективная сторона оскорбления. Если же отрицательная оценка опирается на соответствующие действительности и, одновременно, порочащие сведения, то объективная сторона оскорбления отсутствует.

Подчеркну, что далеко не все субъективно воспринимаемое гражданином как негативная информация о нем, подпадает под определение унижающей честь и достоинство. Как разъяснил Верховный суд Российской Федерации, порочащими являются "не соответствующие действительности сведения, содержащие утверждения о нарушении гражданином или юридическим лицом действующего законодательства или моральных принципов (о совершении нечестного поступка, неправильном поведении в трудовом коллективе, быту и другие сведения, порочащие производственно-хозяйственную и общественную деятельность, деловую репутацию и т.п.), которые умаляют честь и достоинство гражданина либо деловую репутацию гражданина или юридического лица".[93] 

Важным представляется вопрос об адекватности оценки. Чтобы не быть оскорбительной, обобщающая оценка должна с достаточной степенью необходимости вытекать из соответствующих действительности сведений. При этом отрицательная оценка в средствах массовой информации может содержать некоторый элемент преувеличения, являющийся следствием особенностей творческого процесса и социальной роли СМИ. Сошлюсь на решение Европейского суда по правам человека по делу "Де Аэс и Жизельс против Бельгии" от 24.02.1997 г. (§ 46). Суд подчеркнул, что "свобода журналистов включает обращение к некоторой дозе преувеличения и даже провокации". В докладе по этому делу Европейская Комиссия по правам человека отметила, что "всеобщий интерес в публичном обсуждении, если его предмет достаточно серьезен, даже если при этом используются оскорбительные либо шокирующие выражения, преобладает над законным интересом защиты репутации других людей".[94]

Следует обратить внимание и на то значение, которое имеет общественное положение потерпевшего по делу об оскорблении. Таким образом, если речь идет о действиях потерпевшего, занимающего ответственный пост в органах государственной власти или местного самоуправления, то журналист вправе свободно критиковать его и самостоятельно оценивать его поступки.

Принципиальное значение имеет определение понятия неприличной формы. Закон такой дефиниции не содержит, однако буквальное толкование с неизбежностью приводит нас к определению неприличной формы как нарушающей рамки приличия, сложившиеся в обществе. Разумеется, эти рамки могут быть различны в разных регионах и в разных социальных слоях общества. Так, в дипломатических кругах преднамеренное и грубое нарушение дипломатического протокола и этикета (например, отказ нанести или принять визит вежливости) может быть расценено как оскорбление, причем не только личного, но и политического характера.

Криминологическое определение неприличной формы должно исходить из доминирующих в обществе обычаев. Если те или иные выражения обычно встречаются в обыденном общении и текстах массовой информации, то они не могут считаться неприличными. Именно так к вопросу о неприличной форме критических оценок относился великий русский юрист А.Ф. Кони. "От отсутствия брани и ругательств, - отмечал он, - правда ничего не теряет, а достоинство печати только выигрывает, ибо нельзя, указывая обществу на больные места в его жизни, в то же время понижать его развитие и обращать вспять его воспитание, приучая его к заурядному употреблению грубых и поносительных выражений, которые более рисуют лишь раздражение говорящего, чем свойства бранимого"[95] . Таким образом, неприличная форма может быть связана именно с грубыми и поносительными, прежде всего нецензурными выражениями.

Наконец, оценка оскорбительности высказываний требует их исследования в общем контексте публикации, а также личных отношений между оскорбителем и оскорбленным, если таковые имеют место. В критической статье автор может допустить некоторые эпитеты, которые в отрыве от контекста показались бы достаточно резкими. Однако, если умысел автора не был направлен на то, чтобы нанести оскорбление, а использованные эпитеты адекватны излагаемым в статье и соответствующим действительности фактам, адекватны всему контексту статьи, которая в целом не является клеветой или оскорблением, то такие эпитеты не могут считаться оскорбительными.

К сожалению, на практике нередки случаи осуждения журналистов по части второй статьи 130 ("Оскорбление") УК РФ без должных к тому оснований. Так, редактор районной газеты "Наша жизнь" из Белгородской области был приговорен Ракитянским районным судом в июне 1999 г. к шести месяцам исправительных работ за то, что в острой критической статье охарактеризовал позицию главы местного самоуправления как "позицию крикуна и сплетника". Примечательно, что потерпевший по этому делу не оспаривал ни одного изложенного в статье факта, настаивая лишь на оскорбительности указанных эпитетов.

Судебная статистика по этой категории дел имеет скачкообразную динамику (см. таблицу 1). Число осужденных за оскорбление в СМИ то сокращается с 14 в 1992 г. до 10 в 1995, то вырастает до 50 в 1997 г., чтобы снова начать снижаться до 29 в 1998. Представляется, что настало время Верховному суду Российской Федерации проанализировать складывающуюся практику по делам о клевете и оскорблении в СМИ и дать разъяснения по всем спорным вопросам с учетом прецедентов Европейского суда по правам человека.

Заботясь о том, чтобы СМИ добросовестно выполняли свои социальные функции, ПАСЕ приняла уже упоминавшуюся выше Резолюцию 428 (1970) относительно Декларации о средствах массовой информации и правах человека. Здесь отмечается недопустимость ущемления права на уважение личной жизни в угоду свободе выражения мнений. Право на уважение личной жизни толкуется Декларацией главным образом как право вести свою жизнь по собственному усмотрению при минимальном постороннем вмешательстве в нее. Оно касается личной, семейной и домашней жизни, физической и моральной неприкосновенности, чести и репутации. Оно предполагает запрет несанкционированной публикации частных фотографий, защиту от шпионажа, от неразрешенного использования материалов личной переписки и т.д.

Право каждого на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений признает и Конституция РФ (статья 23). Речь идет о гарантированном невмешательстве государственных органов, должностных лиц и граждан в сферу частной жизни человека. Проблема ее защиты от вмешательства со стороны СМИ является весьма насущной, поскольку в деятельности прессы значительное место традиционно занимают темы морали и нравственности, освещение которых предполагает использование сведений, относящихся к области частной жизни (отношения в семье, с друзьями, родственниками, досуг, состояние здоровья и т.д.). Здесь очевидно неприменимы нормы, подобные той, которая, например, запрещает медицинским работникам разглашать ставшие им известными в силу исполнения профессиональных обязанностей сведения о состоянии здоровья, интимной и семейной жизни больного. Наоборот, журналисты должны иметь право оглашать сведения, касающиеся частной жизни гражданина, но только при соблюдении определенных условий.

Закон о СМИ закрепляет эти условия, в частности, обязывая журналиста получать согласие на распространение в СМИ сведений о личной жизни гражданина. Это согласие может дать сам граждан или его законный представитель. Согласие не требуется, если распространение указанных сведений необходимо для защиты общественных интересов (часть первая статьи 49). А поскольку юридическое определение общественных интересов как таковое отсутствует, постольку вопрос оказывается целиком в сфере усмотрения правоприменителя.

Очевидно, что не требуется испрашивать согласия для обнародования в СМИ сведений, непосредственно связанных с государственной, общественной, служебной деятельностью конкретного лица. Правда, упомянутая Декларация, утвержденная Резолюцией ПАСЕ, особо оговаривает необходимость уважать личную жизнь общественных деятелей. Тезис "там, где начинается общественная жизнь, личная жизнь заканчивается" не является адекватным для охвата данной ситуации. ПАСЕ считает, что личная жизнь общественных деятелей должна защищаться, за исключением случаев, когда она может оказать воздействие на общественно значимые события.

В этом же направлении развивается и правоприменительная практика СЕ. Так, в решении Комиссии по правам человека Совета Европы по делу "Брюггеман и Шейтен против ФРГ" прямо указывается: "Требование уважения личной жизни автоматически ограничивается в той степени, в какой отдельное лицо ставит свою личную жизнь во взаимоотношения с общественной жизнью или в тесную связь с иными защищаемыми интересами". А в деле "Лингенс против Австрии" Европейский суд по правам человека заметил: "В отличие от частного лица, политический деятель неизбежно и сознательно отдает себя на суд журналистов и широкой публики в отношении каждого своего слова и действия".[96]

Здесь уже содержатся определенные наметки решения проблемы, касающейся, кстати, очень узкой группы лиц - политиков, артистов, коронованных особ и т.д., - которую условно назовем "общественными деятелями". Но однозначного общепризнанного решения пока нет. Об этом наглядно свидетельствуют результаты специальных слушаний о праве на неприкосновенность частной жизни и праве на получение информации, проведенных в декабре 1997 г. Комитетом по юридическим вопросам и правам человека ПАСЕ. Они выявили весьма широкий разброс мнений, включая тезис о том, что "грудь Сары Фергюсон принадлежит всему обществу" (речь шла о публикации фотографии загоравшей в обнаженном виде супруги английского принца Эндрю).

Вот почему столь актуален вопрос о разработке специальной конвенции Совета Европы о праве на неприкосновенность частной жизни. Одной из главных задач данного международно-правового документа должно было бы стать определение критериев, позволяющих отделять право на информацию от права на любопытство.

Попутно замечу, что проблема соотношения права на информацию с правом на неприкосновенность частной жизни касается отнюдь не только работников СМИ. В процессе становления глобального информационного общества к журналистам присоединились тысячи других участников информационного взаимодействия, многие из которых не имеют ни малейшего представления о традициях и нормах журналистской этики, строящейся на идеях общественного служения, профессионального долга и социальной ответственности. Они, например, помещают в Интернете скрытно сделанную фотографию знаменитости, с которой случайно встретились на пляже, даже не задумываясь о том, что вторгаются в частную жизнь или, не заботясь о последствиях, производят компьютерный фотомонтаж. Некоторые журналистские организации уже призывают к помещению на распространяемых фотографиях специальной маркировки в тех случаях, когда они подвергались цифровой обработке.

В рамках права на неприкосновенность частной жизни можно выделить право на имя (статьи 19, 150 ГК РФ). Законодательство исходит из того, что имя как форма индивидуализации физического лица находится под защитой. Действительно, в СМИ постоянно приводятся подлинные имена граждан. Любой может быть назван в публикации по имени при соблюдении условий защиты его чести, достоинства и деловой репутации.

Однако общественные интересы далеко не всегда требуют упоминания конкретного имени и, в принципе, существует гипотетическая возможность того, что заинтересованный гражданин может интерпретировать использование его имени в СМИ (например, в материале о посетителях ночного увеселительного заведения) как ущемление его прав и законных интересов (пункт третий статьи 152 ГК РФ, статья 46 Закона о СМИ). Отсюда не следует, конечно, что в остром материале нужно ограничиваться инициалами. Неконкретная, безадресная, бесфамильная критика утрачивает как свои качества общественного сигнала о конкретном нарушителе социальных норм, так и свое значение в качестве средства общей превенции. Другое дело - оглашение имени человека в материале, содержание которого никак не связано с его личностью.

Предусмотрена законодательством и защита граждан от произвольного использовании в СМИ их фото-, кино-, и видеоизображений, записей их голосов. Закон о СМИ (часть первая статьи 49) обязывает журналиста при получении информации от граждан и должностных лиц ставить их в известность о проведении аудио- и видеозаписи, кино- и фотосъемки. Практическая реализация данного правила может выражаться, например, в том, что журналист, включая магнитофон или видеокамеру, прежде всего спрашивает своего собеседника, не возражает ли тот против записи, причем как вопрос, так и ответ фиксируются на пленке. Согласие, разумеется, не требуется, если изображение или голос не персонифицированы.

Но делать отсюда вывод о безусловном запрете съемок "скрытой камерой" не следует. Напротив, статья 50, презюмируя право журналистов на использование скрытой аудио- и видеозаписи, кино- и фотосъемки, определяет три ситуационных варианта, когда подготовленные таким образом сообщения и материалы могут быть распространены в СМИ.

Первый вариант: если это не нарушает конституционных прав и свобод человека и гражданина. Речь идет, в первую очередь, о материалах, которые не могут быть добросовестно интерпретированы как порочащие честь и доброе имя лица, его достоинство, раскрывающие личную или семейную тайну и т.д.

Второй вариант: если это необходимо для защиты общественных интересов и приняты меры против возможной идентификации посторонних лиц. Таким образом, материал, который не укладывается в жесткие рамки первого варианта, может тем не менее увидеть свет, если от этого зависит достижение общественной пользы (выявление должностного лица, совершающего преступление, или аморального общественного деятеля и т.п.). Вторым обязательным условием распространения материала "по второму варианту" является обеспечение неидентифицируемости посторонних людей (например, случайно попавших в кадр при скрытой съемке в общественном месте).

Третий вариант: если демонстрация записи или материалов съемки производится по решению суда.

Существует и четвертый вариант, который присутствует в законе в неявном виде, а именно: если после проведения скрытой записи (съемки) гражданин будет о ней проинформирован и даст согласие на распространение подготовленного таким образом материала в СМИ. Это особенно важно для тележурналистов, снимающих комические сюжеты, ставя прохожих в необычное и смешное положение.

Серьезно "загрязняют" информационное пространство также материалы и сообщения, в которых журналисты злоупотребляют своими профессиональными правами. Речь идет о сокрытии или фальсификации общественно значимых сведений, распространении слухов под видом достоверных сообщений. Кроме того, статья 51 Закона о СМИ запрещает журналисту использовать свое право на распространение информации с целью опорочить гражданина или отдельные категории граждан исключительно по признакам пола, возраста, расовой или национальной принадлежности, языка, отношения к религии, профессии, места жительства и работы, а также в связи с их политическими убеждениями. Нарушение этого запрета предполагает уголовную или дисциплинарную ответственность, правда в УК РФ соответствующая норма отсутствует.

Таким образом, хотя правила защиты чести и достоинства, существующие в российском законодательстве, не распространяются на "коллективных" субъектов, то есть категории граждан, однако этот пробел частично восполнен в Законе о СМИ (часть вторая статьи 51). Это особенно важно в современных условиях, когда активизировались попытки очернить в глазах общественного мнения отдельные национальные, религиозные, профессиональные, возрастные группы. СМИ не должны разъединять людей, порождая чувства обиды, неуверенности, социально-политической незащищенности.

Конечно, конфликты рождаются не на пустом месте. Они существуют объективно, обостряясь или успокаиваясь в зависимости от множества факторов - экономических, внешнеполитических и т.д. Более того, тенденция разделять людей на "наших" и "не наших" в принципе свойственна человеческому существу. Она легко усваивается и быстро трансформируется во враждебность, особенно если между идентифицируемыми группами налицо конфликт жизненно важных интересов, как правило, связанных с доступом к ограниченным ресурсам. Наличие этой разновидности стадного инстинкта, может быть, как ничто другое доказывает, сколь мало шагов сделали мы от обезьяны, чтобы приблизиться к образу и подобию Бога.

Причем, для реализации тенденции к внутригрупповой самоизоляции не имеет решающего значения, какой именно признак - религия, раса, язык, регион, национальная, партийная или профессиональная принадлежность - лег в основу дистанцирования и отчуждения. Может быть, именно поэтому столь близки политический экстремизм и агрессивный национализм, где второе – суть часть первого. Близки по фразеологии, по тактике мобилизации ресурсов, по методам подрыва социального статуса-кво. Неслучайно на российской политической сцене и в отечественных СМИ носители тех и других устремлений часто выступают единым фронтом. Неслучайно запрет пропаганды и агитации, возбуждающих как социальную, так и расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду, содержится в одной и той же статье российской Конституции. Неслучайно, наконец, путь к толерантности в политике и межнациональных отношениях лежит через политический и идеологический плюрализм, высокую степень защиты прав человека для всех, особенно для меньшинств, доступ к средствам массовой информации и т.д.

Хотя проблемы меньшинств рождаются не на кончике журналистского пера, но неосторожная или недобросовестная информация легко может стать катализатором конфликта. И наоборот, спокойное, точное, справедливое, сбалансированное и всестороннее освещение вопроса в прессе объективно способствует переводу конфликта в плоскость дискуссии, выходу из замкнутого круга насилия. Специфика темы меньшинств такова, что она неизменно ставит СМИ перед нравственно-правовым выбором, а власти - перед политико-правовым. От журналиста зависит, какую избрать для себя роль: объективного стороннего наблюдателя, проповедника толерантности и межкультурного диалога или "народного трибуна", спекулирующего на этноцентристских мифах и реальных этнических чувствах. От властей зависит, смогут ли они отделить семена беспокойства и серьезной критики от плевел "коллективного пропагандиста, агитатора и организатора", остаться в рамках демократических процедур, пресекая разжигание вражды и розни, удержаться от введения цензуры.

"Профессионально правильные методы журналисткой работы, - говорится в Софийской декларации, принятой на европейском семинаре ЮНЕСКО по укреплению независимых и плюралистических средств информации в сентябре 1997 года, - являются наиболее эффективной гарантией от правительственных ограничений и давления со стороны особо заинтересованных групп". Но что есть "профессионально правильные методы журналистской работы"?

Перед журналистом целый ряд дилемм: как избежать обвинений, с одной стороны, в разжигании розни, а с другой, - в предательстве интересов собственного народа или этноса? Какой способ освещения проблем меньшинств ведет к росту межэтнической напряженности, а какой, наоборот? Как быть объективным, если аудитория находится во власти предубеждений? Как быть правдивым, если хозяева СМИ настаивают на тенденциозном освещении событий?

Конечно, "солдат идеологического фронта" не может и не должен быть объективным. Журналист, работающий в условиях демократического режима, может. Но должен ли? И способны ли взвешенность и равная дозированность информации о позициях разных сторон обеспечить объективность? Природа этих проблем такова, что требует от журналиста особой осторожности при освещении фактов, при подборе высказываний - отдавая предпочтение скорее более рассудительным ораторам с каждой стороны, нежели экзальтированным сторонникам крайних мер, - при комментировании событий - избегая героизации и смакования ужасов, презрительности и восторженности...

Перед российскими властями - свои практические задачи. Одна из главнейших - вскормить и поддержать просвещенный национализм - в надежде, что он, как не раз бывало в мировой истории, станет движителем духовного, социального и экономического возрождения. Но при этом не дать ему возможности превратиться в источник конфликтов россиян с другими нациями, в повод для международной изоляции, не допустить межэтнической розни и маргинализации меньшинств. Может быть в объективной сложности этой задачи коренятся причины той неуверенности, с которой власти пытаются ее решить, лавируя между Сциллой попустительства нацизму и Харибдой административного произвола в отношении националистических изданий.

Пожалуй, единственной инстанцией, добросовестно пытающейся, сопоставив закон и реальную журналистскую практику, найти пределы допустимого в освещении проблем меньшинств в СМИ, является Судебная палата по информационным спорам при Президенте РФ. Будучи убеждена, что "разжиганию социальной и национальной нетерпимости активно способствует необъективное информирование о природе и субъектах общественных конфликтов", СПИС стремится в своих решениях по конкретным делам дать отдельные - хотя и не всегда бесспорные - элементы толкования тех норм Конституции и Закона о СМИ, которые запрещают пропаганду межнациональной розни. Анализируя эти квазиправовые прецеденты, можно выявить некоторые более или менее конкретные запреты. Нельзя, например, переводить характер вооруженного противостояния в плоскость межнациональной вражды, формировать устойчивый негативный стереотип в отношении целого этноса.[97] Недопустимо целенаправленное формирование чувства превосходства одного этноса над другими.[98] Мы отменили цензуру, но из этого не следует разрешение нецензурной брани, в том числе по отношению к "инородцам". Нельзя в предвыборной агитации апеллировать к национальным предрассудкам.[99] Нельзя привлекать заинтересованное лицо в качестве "независимого в своих суждениях" комментатора.[100] Нельзя в публикациях о преступлениях акцентировать внимание на национальности преступников либо их жертв, поскольку это формирует необъективное и неполное представление об истинных причинах преступности. Недопустимо употребление терминов типа "лица кавказской национальности", "кавказской наружности" и т.п. как некорректное и неэтичное.[101] Нельзя публиковать списки государственных и общественных деятелей, составленные по принципу этнической однородности, публиковать фальшивки типа "Протоколов сионских мудрецов"[102] и т.д.

Помимо запретов Палата сформулировала и "обязательную рекомендацию" для СМИ и журналистов - обеспечивать информационный паритет в освещении конфликтов. В частности, дав слово представителю одной стороны, редакция должна сделать то же и в отношении другой.

Очевидно, что этих ориентиров мало, чтобы помочь редактору и журналисту освоить цивилизованные манеры освещения проблем меньшинств. Начать хотя бы с того, что в странах развитой демократии поле для выплескивания эмоций по поводу межэтнических отношений значительно уже, чем у нас. Порой там карают даже за непозволительный тон.

Показателен случай с популярной во Франции FM-станцией "Фан Радио". Скандал разразился 27 января 1995 года. В этот день как раз отмечалось пятидесятилетие освобождения Освенцима и ведущий, высказываясь по этому поводу в беседе с радиослушателем, говорил о лагере смерти как о "доме за городом", "очень красивом", который "как раз сейчас продается". Высший аудиовизуальный совет Франции, который уже за год до этого подверг резкой критике передачу "Фан Радио" за "скользкие высказывания", которые относились к сексуальным коннотациям, отреагировал немедленно, осудив "тон, вызывающий насмешку". Председатель Совета Эрве Бурж заявил, что "выходка "Фан Радио" провоцировала скандал и перешла границы, допустимые даже в черном юморе". Радиостанция, указал он в официальном представлении на имя руководителя "Фан Радио", "может быть привлечена к суду, как по гражданскому, так и по уголовному закону, не считая санкций, которые примет Совет". Руководитель радиостанции, со своей стороны, заявил, что речь идет о случайности, "действительно очень неудачной" и обязал ведущего принести свои извинения в эфире.

Конечно, сформировавшийся в России информационный плюрализм создает условия для того, чтобы опороченные общности могли воспользоваться другими СМИ для защиты чести и достоинства. На практике, если в одних газетах звучат обвинения, то в других - опровержения. Но далеко на всегда опороченная общность может найти издание, готовое выступить в его защиту. Следовательно, принципиально важно распространить конституционное право на защиту чести, достоинства и доброго имени на любые объединения и группы граждан, дав им возможность требовать в судебном порядке опровержения недостоверных порочащих сведений в том же издании, в котором они были распространены.

Серьезными "загрязнителями" - в прямом и переносном смыслах - являются материалы и сообщения, несовместимые с требованиями общественной морали. Конституция РФ (пункт третий статьи 55) указывает защиту нравственности среди тех социальных благ, во имя которых права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом.

Однако, на практике вся защита нравственности в сфере массовой информации сводится сегодня к борьбе с порнографией, рекламой интимных услуг и т.п.

Что касается порнографии, то, естественно, при наличии предварительной цензуры ничего даже отдаленно напоминающего обнаженное тело появиться не могло в СМИ. Крах тоталитарного режима толкнул маятник в противоположную сторону и запретный ранее плод заполнил лотки уличных торговцев, проник в сети кабельного телевидения. Резко, до 10 - 15 в год, сократилось число лиц, осуждаемыхых за изготовление или сбыт порнографических предметов. С 1994 "маятник" двинулся в обратном направлении и уже в 1996 г. было осуждено 396 человек. Как и предполагалось, "маятник" продолжает качаться. В 1998 году показатели вернулись к уровню 1994 г. (135). Но важно, чтобы амплитуда колебаний нашего судебного "осциллятора" постепенно сокращалась, приближаясь к общепринятым стандартам защиты нравственности.

Несколько приближает к цивилизованному решению проблемы статья 37 Закона о СМИ. В сочетании с частью первой статьи 4 (запрещение использовать СМИ в целях совершения уголовно наказуемых деяний) она позволяет отделить порнографические предметы от эротических СМИ, которые определены как периодические издания или программы, которые "в целом и систематически эксплуатируют интерес к сексу". При всей своей обтекаемости и кажущейся неконкретности, используемая законом формулировка позволяет тем учредителям, которые намереваются сделать секс главной темой своих СМИ, сразу же определить их место в общей массово-информационной инфраструктуре общества, перевести их из нелегального состояния в правовое пространство. Тем самым, в частности, значительно снижается вредное воздействие подобных СМИ на молодежь, поскольку Закон разрешает розничную продажу их продукции только в запечатанных прозрачных упаковках и в специально предназначенных для этого помещениях, расположение которых определяется местной администрацией. Естественно, при решении этого вопроса местные власти должны учитывать необходимую удаленность таких помещений от церквей и других культовых сооружений, школ, детских игровых площадок и т.д. Сами же помещения должны быть специально оборудованы для подобного использования. В частности, отсутствие витрин, наличие обязательного объявления о запрете посещения несовершеннолетними представляются вполне логичными требованиями.

Впрочем, формула статьи 37 Закона о СМИ не всегда позволяет легко и однозначно выделять эротические СМИ. Так, Судебная палата, ознакомившись с несколькими номерами журнала "Клубничка", однозначно определила его эротический характер.[103] Сложнее обстояло дело с телепрограммой "Про это". Признав ее эротический характер и правомерность ее трансляции после 23 часов по местному времени, СПИС, однако, подчеркнула, что "подобное предельно откровенное обсуждение в открытом эфире самых интимных сторон человеческих отношений, в том числе, различных отклонений от общепринятых норм сексуального поведения, способно вызвать резкое неприятие у весьма значительной части телеаудитории".[104] Следовательно, авторы телепрограммы и руководители телекомпании должны учитывать чувства людей, которые в силу воспитания, возраста, вероисповедания и т.д. не приемлют публичного обсуждения столь интимных тем.

Данное решение СПИС интересно еще и тем, что в нем справедливо поставлен вопрос о судьбе телепрограмм, которые не подпадают под действие статьи 37 Закона о СМИ, но содержат отдельные сюжеты откровенно эротического свойства. Зачастую такие программы и фильмы демонстрируются во время, традиционно предназначенное для семейного просмотра, когда у экранов собираются дети и подростки. Очевидно, что действующая редакция статьи 37 "Эротические издания" устанавливает временные ограничения лишь на распространение тех программ, которые в целом и систематически эксплуатируют интерес к сексу. В этой связи СПИС предлагает установить дополнительные законодательные ограничения по времени распространения для любых программ (фильмов), в которых присутствуют фрагменты эротического характера.

Кажется, можно легко решить эту проблему, переведя в разряд эротических любую телепрограмму, где хоть на мгновение появляется обнаженная натура. На самом же деле вопрос намного сложнее. Дело в том, что в информационной программе тоже может появиться сюжет с обнаженной натурой, как и аналогичного рода фотография во вполне респектабельной газете. Но не нужно путать обнаженную натуру и эротику. Для последней характерна художественная, образная, а не информационная стилистика. Она преследует иную цель, нежели информирование аудитории. Что же касается обнаженной натуры, то мы пока чаще видим ее в музеях, в произведениях великих мастеров прошлого.

Смежная проблема - использование СМИ для совершения таких уголовно наказуемых деяний как организация или содержание притонов для занятий проституцией (статья 241 УК РФ). Уголовная политика в отношении данного преступления за последние годы колебалась в весьма широких пределах (см. таблицу 1) – от 886 в 1996 г. до 38 в 1998. Сложившаяся в СПИС и Госкомпечати РФ практика более однозначна - публикация объявлений об оказании интимных услуг является злоупотреблением свободой массовой информации в смысле части первой статьи 4 Закона о СМИ со всеми вытекающими последствиями (предупреждение, прекращение деятельности). Причем, характер правонарушения не меняется, если подобные объявления помещаются в изданиях, зарегистрированных как эротические.

Посягательством на общественную нравственность является и использование в СМИ так называемой "ненормативной лексики". Бесспорно, запрет цензуры не должен означать разрешение нецензурной брани. С точки зрения статьи 158 Кодекса РСФСР об административных правонарушениях нецензурная брань в общественных местах расценивается как мелкое хулиганство. Однако правовые основания для привлечения лиц, использующих мат в прессе, к уголовной ответственности по статье 213 УК РФ ("Хулиганство") отсутствуют, поскольку диспозиция нормы включает в обязательные признаки состава преступления применение насилия либо угрозы его применения к гражданам.

История русской словесности дает нам основания утверждать: далеко не всегда авторы используют бранные слова именно для того, чтобы нарушить общественный порядок и проявить явное неуважение к обществу. Вот почему Русский Пен-центр в свое время сделал заявление: "Произвольное расширение общественного порядка до включения в него содержания газетной публикации однозначно воспринимается как извращенное толкование закона и издевательство над здравым смыслом".

Гораздо больше пользы для защиты нравственности может дать не уголовное преследование, а корпоративная солидарность журналистов в осуждении всякого рода использования своего профессионального статуса для причинения ущерба добрым нравам и общественной морали. В этом убеждает и упомянутая выше Декларация ПАСЕ. Среди мер, призванных обеспечить ответственность СМИ перед обществом, документ называет: а) профессиональную подготовку журналистов; б) кодекс профессиональной этики; и в) советы по печати, правомочные расследовать и даже пресекать случаи непрофессионального поведения в рамках саморегуляции организаций СМИ.

Что касается профессиональной подготовки, то имеющиеся факультеты журналистики - и в первую очередь, конечно, МГУ - обеспечивают вполне достаточный уровень обучения профессии. Хуже обстоит дело с кодексом профессиональной этики. Первая попытка его создания была предпринята Советом по профессиональной этике и праву Союза журналистов СССР в 1988 г. (авторы - Д.С. Авраамов и М.А. Федотов). Приметой времени остались в этом документе слова о "социалистическом плюрализме мнений", "коренных интересах народа", "монополизации гласности", "новом международном информационном порядке" и т.п.

Кодекс содержал довольно четко выписанные принципы (социальная ответственность, правдивость, объективность, добросовестность, честность, уважение чести и достоинства личности, уважение общечеловеческих ценностей, профессиональная солидарность) и составы нарушений этих принципов. Кодекс предполагал, что конкретные "персональные дела" будут рассматриваться в первичных журналистских организациях, которые смогут применять к нарушителям такие меры воздействия как предупреждение, выговор, строгий выговор, исключение из СЖ СССР.

Принципиально важным было следующее положение: "Никакие иные органы или организации не вправе рассматривать дела о нарушениях журналистской этики. Никакие нормы настоящего Кодекса не могут служить основанием для привлечения журналиста к дисциплинарной, административной или иной ответственности".[105] Тем самым, с одной стороны, нарушения профессиональной этики объявлялись чисто внутренним корпоративным делом, не допускающим постороннего участия, а с другой - они демонстративно отделялись от деликтов, влекущих правовую ответственность.

Данный Кодекс был принят Первым съездом Союза журналистов СССР на конфедеративной основе 24 апреля 1991 г., но впоследствии забыт. 4 февраля 1994 г. группа известных столичных журналистов подписали Московскую Хартию журналистов, представляющую собой совершенно иной подход к проблеме. На смену традиционному своду деонтологических правил пришел кодекс-обязательство.

"Мы скрепляем своими подписями настоящую Хартию,- говорится в ее преамбуле,- и тем принимаем на себя взаимные обязательства". И хотя из текста очевидно, что создатели Хартии ничего не заимствовали из Кодекса и может быть даже не подозревали о его существовании, однако в обоих документах содержание принципов профессиональной этики приблизительно одинаково. Правда, Хартия пошла дальше и установила несовместимость статуса журналиста с занятием должности в органах власти и политических партиях, прекращение статуса журналиста с момента, когда он берет в руки оружие. В Хартии также говорится, что журналист избегает ситуаций, когда он мог бы нанести ущерб личным или профессиональным интересам своего коллеги, соглашаясь выполнять его обязанности на условиях, заведомо менее благоприятных в социальном, материальном или моральном плане. Однако Хартия практически не содержит более или менее подробного перечня составов нарушений, а ограничивается принципами, соблюдение которых гарантируется исключительно нравственными обязательствами подписавших ее лиц.[106] 

Союз журналистов России (СЖР) принял свой Кодекс профессиональной этики 23 июня 1994 г. Главным отличием этого Кодекса стало то, что он отбросил идею нравственного обязательства и вернулся к установлению зависимости между соблюдением его норм и членством в Союзе журналистов. IV съезд Союза журналистов России (апрель 1995 г.) продолжил эту линию, увязав соблюдение Кодекса с получением "Профессиональной карточки журналиста РФ", изначально задуманной в качестве удостоверения корреспондента, работающего "в поле".[107] 

Существуют и другие документы, призванные играть роль профессионально-этических регуляторов в журналистском сообществе на уровне отдельных видов СМИ, отдельных регионов и даже редакционных коллективов.

Что же касается организационной стороны саморегуляции в сфере СМИ, то сегодня в России существуют уже две структуры: Судебная палата по информационным спорам при Президенте Российской Федерации и Большое жюри Союза журналистов России. В будущем предполагается появление и Общественного вещательного совета, предусмотренного Хартией телерадиовещателей. Параллельное существование этих структур пока не вызывает никаких противоречий, поскольку обе стремятся не к конкуренции, а к сотрудничеству.

Органом, рассматривающим "споры и иные дела, вытекающие... из требований норм журналистской этики" является Судебная палата, трансформированная из Третейского информационного суда, созданного Указом Президента РФ "Об информационных гарантиях для участников избирательной кампании 1993 года" от 29 октября 1993 г. № 1792. Этот орган действует на основании Положения, утвержденного Указом Президента РФ от 31 января 1994 г. № 228.

В составе СПИС несколько бывших журналистов и это роднит ее с зарубежными Советами по делам прессы. Однако в отличие от зарубежных аналогов СПИС формально является "государственным органом". Ее связь с институтом Президента выводится из необходимости оказания содействия Президенту в реализации его полномочий в сфере массовой информации как гаранта прав и свобод человека и гражданина (пункт второй статьи 80 Конституции РФ). И в этой формуле заключен огромный смысл, поскольку в условиях расслабленности судебной власти, неустойчивости и некомпетентности исполнительной (в данной сфере, во всяком случае) глава государства просто обязан взять непосредственно под свою защиту такой жизненно важный процесс как формирование культуры свободы массовой информации.

Компетенция Судебной палаты весьма широка, хотя, конечно, далеко не исчерпывает спектр гипотетически возможных информационных споров. Предметом разбирательства здесь могут быть споры, вытекающие из: а) ущемления свободы массовой информации; б) необходимости оперативно обеспечить исправление фактических ошибок в информационных сообщениях СМИ, затрагивающих общественные интересы; в) необъективности и недостоверности сообщений в СМИ, в том числе основанных на слухах, непроверенных данных и ложной информации; г) нарушений принципа равноправия в сфере массовой информации; д) ущемления нравственных интересов детства и юношества в СМИ; е) нарушений принципа политического плюрализма в информационных и общественно-политических теле- и радиопередачах; ж) распределения времени вещания на телевидении и радио для фракций парламента (что имело смысл до принятия Федерального закона "О порядке освещения…").

Положение не указывает, какие решения вправе принимать Судебная палата, но устанавливает их окончательность и обязательность для исполнения государственными органами и их должностными лицами в 2-недельный срок. Ее решения далеко не всегда содержат указания на меры воздействия. Однако, если в ходе разбирательства выясняется, что были нарушены нормы Закона о СМИ или профессиональной этики, возможно применение мер воздействия. Как правило, это замечание, выговор, рекомендация (о направлении редакции предупреждения, об увольнении от должности и т.д.).

Вопрос о невозможности судебного обжалования решений СПИС представляется достаточно ясным, хотя такие попытки имели место. Так, редакция журнала "Профиль" обжаловала решение СПИС в арбитражный суд. Удивительно, но факт: данное дело прошло несколько инстанций, прежде чем было принято единственно возможное решение, суть которого в прекращении производства по делу в связи с его неподведомственностью.

Действительно, согласно статье 22 Арбитражного процессуального кодекса, арбитражному суду подведомственны дела по экономическим спорам, а спор "Профиля" со СПИС не экономический, а информационный. Кроме того, данная статья АПК РФ предусматривает рассмотрение споров о признании недействительными ненормативных актов государственных и иных органов. Но ведь Судебную палату лишь формально, с большой натяжкой можно считать государственным органом, хотя это и записано в Положении о СПИС.

Рискну охарактеризовать Палату с ее "юридически-экзотическим" - по выражению ее первого Председателя профессора А.Б. Венгерова - статусом как организованную в рамках Администрации Президента квазисудебную коллегию, разрешающую информационные споры с позиций права и журналистской этики. Этот факт косвенно признала и сама Палата, указав в отзыве на апелляционную жалобу "Профиля", что ее решение представляет "лишь правовую оценку, коллективное мнение членов Палаты, основанное на требованиях российского законодательства". Именно здесь кроется причина того, что согласно Положению, решения СПИС являются окончательными.

Деятельность Судебной палаты постоянно подвергается остракизму. И это естественно, поскольку, продолжая традиции, заложенные профессором А.Б. Венгеровым, она в определенном смысле выполняет роль "голубых касок", разделяя в конфликтных ситуациях журналистов и тех, о ком они пишут или кто препятствует их работе. Причем, она с равным рвением борется как против ущемления прав прессы, так и против злоупотребления свободой массовой информации, будучи убеждена в том, что наилучшим средством лечения социальных недугов в сфере массовой информации является становление духа корпорации, ее саморегуляции в вопросах профессиональной этики.

Большое жюри Союза журналистов России задумано именно как орган корпоративной саморегуляции. В Положении о нем, утвержденном Федеративным Советом Союза журналистов России 5 февраля 1999 года, Большое жюри определяется как корпоративный институт гражданского общества, рассматривающий "конфликтные ситуации нравственно-этического характера, возникающие в журналистском сообществе в связи с исполнением журналистами своих профессиональных обязанностей".[108] 

Большое жюри рассматривает конфликтные ситуации как по заявлению журналистов и их организаций, так и по инициативе иных физических и юридических лиц, заинтересованных в нравственно-этической оценке профессиональной деятельности конкретного журналиста, главного редактора, редакции, учредителя, издателя, распространителя или собственника средства массовой информации либо государственного органа, имеющего компетенцию в сфере массовой информации. Такая широкая компетенция позволила Большому жюри уже в первые месяцы своего существования рассмотреть конфликтные ситуации, связанные с судьбой подписки на газеты и журналы после кризиса 17 августа 1998 года и обеспечением справедливости и гласности в лицензировании телерадиовещания.

К особенностям процедуры, принятой в Большом жюри, можно отнести следующие:

1. принятие обращений к рассмотрению только после подписания сторонами конфликта специального Соглашения о поддержке, в котором они признают "юрисдикцию" Большого жюри и обязуются исполнять ее решения;

2. вынесение решений на основании законодательства Российской Федерации о средствах массовой информации, международно-правовых документов (и прежде всего Декларации принципов поведения журналистов), действующих кодексов журналистской этики, а также учитывая сложившиеся в деятельности Жюри прецеденты;

3. рассмотрение конфликтных ситуаций преследует такие цели, как: установление конструктивного диалога между сторонами; осознание ими международно признанных правил поведения журналистов и необходимости следования им в повседневной практике СМИ; точную квалификацию оспариваемых действий и формулирование решений, пригодных для последующей их систематизации в качестве прецедентов;

4. формирование состава Жюри из числа авторитетных членов СЖР, обладающих безупречной репутацией и известных в журналистском сообществе высокими морально-этическими качествами;

5. для рассмотрения отдельных конфликтных ситуаций образуются коллегии ad hoc Большого жюри в составе не менее пяти членов (таким образом удается решить проблему связи с регионами);

6. все вопросы решаются Большим жюри, как правило, консенсусом;

7. Большое жюри облекает каждое свое решение в ту форму, которую сочтет адекватной характеру рассматриваемой конфликтной ситуации.

8. Положение о Большом жюри является не более чем рамочным документом, который предполагается развивать и совершенствовать по мере накопления практики.

Россия не первой проходит путь формирования механизмов саморегуляции. В восьмидесятых годах даже в благоустроенной во всех отношениях Великобритании имел место приступ антиСМИитизма. Власти – при полной поддержке общественности – собирались уже учредить некое подобие цензуры. Но журналистское сообщество сумело перехватить инициативу и в 1991 году образовало независимую Комиссию по жалобам на прессу, которая быстро добилась признания общественностью и властями как эффективный механизм саморегуляции.

Сегодня у Комиссии есть уже собственный Кодекс журналистской практики - кстати, очень короткий и ясный, - и отлаженная организация работы. За прошлый год члены Комиссии, среди которых преобладают действующие редакторы газет, рассмотрели около полутора тысяч обращений граждан и организаций, желающих добиться опровержения, извинения или возможности опубликовать свой ответ на обидевшую их публикацию.

Решения Комиссии для всех изданий обязательны. Но не в силу закона, а в силу признания ее морального авторитета. Кроме того, во многих редакциях есть собственные ньюс-омбудсмены – уважаемые люди, признаваемые как редакторами, так и аудиторией в качестве арбитров в вопросах профессиональной журналистской этики.

Что мешает нам в России создать подобный механизм саморегуляции прессы, тем более что отчасти он уже существует в лице СПИС и Большого жюри?

Здесь есть проблема исполнения решений. Потому что редактор, издатель или владелец СМИ, заранее готовый признать юрисдикцию СПИС и (или) Большого жюри, не будет нарушать – во всяком случае преднамеренно – правила журналистской профессии. А тот, кто сделал подобные нарушения своим фирменным стилем, вряд ли захочет подчиняться вердиктам какого-либо органа – будь то государственного или корпоративного. Однако, первые шаги сделаны, а дорогу осилит идущий.

* * *

Сегодня в России пресса, особенно электронная, вызывает раздражение. На одной недавней конференции прессофобия дошла до требования показательных процессов над журналистами, "повинными в информационной оккупации страны".

Кстати, конференция была посвящена правам человека. И как-то ушло в тень, что свобода слова, в том числе журналистского, является одним из важнейших прав человека. И что без свободной прессы нельзя поручиться за реальность никакого другого права человека. Но – слишком велико раздражение. Оно-то и сигнализирует журналистам: или вы сами наведете порядок в своем цехе, или этим займутся те, для кого слова "порядок" и "порка" - однокоренные.

Накопившееся раздражение свидетельствует о серьезной болезни, поразившей если не всю систему российских СМИ, то во всяком случае значительный ее фрагмент. Рискну поставить диагноз: отсутствие культуры свободной и честной журналистики на фоне экономического кризиса, юридической необустроенности и нравственной неразберихи.

Сначала о фоне. Падение рынка рекламы и покупательского спроса с одновременным ростом цен на все и вся вынуждает владельцев СМИ свертывать масштабы своей деятельности, сокращать зарплату журналистов, а многих из них просто выбрасывать на улицу. Сказывается и отсутствие закона об основах экономических отношений в сфере массовой информации, который должен был бы гарантировать, во-первых, прозрачность отношений собственности, во-вторых, невозможность монополизации и концентрации СМИ в одних, в том числе государственных, руках, в-третьих, плюрализм и независимость редакционной политики.

Наконец, по части ответов на вопросы "что такое хорошо и что такое плохо?" наше общество пока далеко от солидарности. Иной владелец СМИ пребывает в убеждении, что журналисты – не более чем его холопы, которым он может платить, сколько пожелает, но зато будет заказывать любую музыку. Да и журналист порой не просто соглашается быть чужим "говорящим орудием", но даже стремится к этому, локтями расталкивая коллег, лишь бы получить заветный конверт.

Вот здесь-то фон и переходит в болезнь. От представлений о допустимости быть ангажированным рукой подать до оправдания заказных статей, сознательной дезинформации, клеветы и т.п. Но разве этому хотят научиться молодые люди, осаждающие каждое лето приемные комиссии факультетов журналистики? Нет, начитавшись книг и насмотревшись фильмов, кстати, преимущественно американских, о журналистах, героически добывающих для общества правду о всевозможных тайных угрозах его благополучию, они стремятся стать с ними в один ряд. А оказываются в положении дикторов или писцов, послушных чужой воле и вызывающих в обществе нескрываемое раздражение.

Вывести российские СМИ из кризиса могут только сами журналисты. И для этого им нужно – сущие пустяки – во-первых, осознав себя единой корпорацией, преисполниться общим стремлением к освоению правил цивилизованной свободной журналистики, во-вторых, обрести навыки профессиональной солидарности, а в-третьих, научиться реализовывать те права, которые такими трудами удалось узаконить.

30 июня 1999 года, пос. Кратово

---

[86] Пресса на территории СНГ: конфликты и правонарушения. Январь, 1998. С. 36.

[87] Нарушение прав журналистов и прессы на территории СНГ в 1995 году. С. 149.

[88] Нарушение прав журналистов и прессы на территории СНГ в 1995 году. С. 107.

[89] Издательское дело в первые годы Советской власти (1917 - 1922). М. 1972. С. 147.

[90] Постановление Пленума Верховного Суда РФ "Некоторые вопросы применения законодательства о компенсации морального вреда" от 20 декабря 1994 г. (в ред. Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 25.10.96 N 10).

[91] Честь, достоинство и репутация: Журналистика и юриспруденция в конфликте (результаты исследования и материалы конференции). М.: Изд. "Права человека". 1998. С. 40.

[92] См. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 25 сентября 1979 г. № 4 "О практике рассмотрения судами жалоб и дел о преступлениях, предусмотренных статьей 112, частью первой статьи 130 и статьей 131 УК РСФСР" (в редакции постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21.12.1993 № 11 и от 25.10.1996 г. № 10).

[93] См. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 18.08.1992 г. № 11 "О некоторых вопросах, возникших при рассмотрении судами дел о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц" (в редакции постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21.12.1993 г. № 11, от 25.04.1995 г. № 6).

[94] См.: т. 19983/92, доклад 29.11.1995 г., § 63.

[95] Кони А.Ф. Судебные речи. СПб. 1905. С. 464.

[96] См.: Решение по делу Лингенс от 08.07.1986 г. Серия А, т.103 § 41.

[97] Решение СПИС "Об обращении представительства Чеченской республики при Президенте Российской Федерации в связи с телепередачей "Дни" на канале ОРТ от 11 мая и 1 июня 1996 г." от 11 июля 1996 г. № 12 (95).

[98] Решение СПИС "Об обращении полномочного представителя Президента РФ в Псковской области Д.К. Хритоненкова по поводу ряда публикаций газеты "Псковский курьер" от 10 октября 1996 г. № 20 (103).

[99] Решение СПИС "О публикациях в газете "Пресса России" №№ 5-6 за 1996 г." от 11 июля 1996 г. № 13 (96).

[100] Решение СПИС "О заявлении представительства Президента РФ в Ингушской Республике от 15 июня 1994 г." № 17.

[101] Решение СПИС "Об этническом аспекте освещения в СМИ причин преступности" от 14 июля 1994 г. № 22.

[102] Решение СПИС "О публикациях газеты "Пресса России" от 14 октября 1995 г. № 28.

[103] Решение СПИС "Об обращении генерального директора издательского дома "Зима" С.Н. Логинова" от 27 февраля 1997 г. № 6(117).

[104] Экспертное заключение СПИС "О характере телепередачи "Про это" на канале НТВ от 11 октября 1997 года" от 12 января 1998 г. № 1(34).

[105] См. Профессиональная этика журналистов. Т.I. Документы и справочные материалы. Фонд защиты гласности. М.: Изд. "Галерия". 1999. С. 384-392.

[106] Там же. С. 219-220.

[107] Там же. С. 215-218.

[108] Там же. С. 254-259.

Предыдущая

© Центр "Право и средства массовой информации", 1999