Оглавление

ЖУРНАЛИСТИКА И ВОЙНА

Часть 1

Работа журналистов
и общественное мнение

1.1 ОСВЕЩЕНИЕ ВОЙНЫ

В ЧЕЧНЕ И ПОЛИТИКА СРЕДСТВ МАССОВОЙ

ИНФОРМАЦИИ

(“КРУГЛЫЙ СТОЛ” РУКОВОДИТЕЛЕЙ ТЕЛЕКАНАЛОВ И РЕДАКТОРОВ ГАЗЕТ).

Российско-американский информационный пресс-центр организовал 9 февраля 1995 года проведение “круглого стола” с участием руководителей органов массовой информации. Обсуждение политики СМИ в ходе чеченской кампании дополняло анализ материалов газет и телепрограмм, в основном проведенный к тому времени исследовательской группой. В дискуссии участвовали Боднарук Н.Д., заместитель главного редактора газеты "Известия"; Гусев П.Н., главный редактор газеты "Московский комсомолец"; Добродеев О.Б., главный редактор телекомпании НТВ; Ильин А.А., главный редактор газеты "Правда"; Леонтьев М.В., первый заместитель главного редактора газеты "Сегодня"; Малашенко И.Е., председатель телекомпании НТВ; Рихтер А.Г., координатор научных программ РАИПЦ; Славин Б.Ф., обозреватель газеты "Правда"; Фролов А.В., главный координатор РАИПЦ; Хлебников П., со-директор РАИПЦ; Чупахин В.Л., главный редактор газеты "Красная звезда"; Шепитько Г.И., заместитель председателя ГРТК "Останкино". Ниже приводится текст сокращенной стенограммы выступлений.

А. В. ФРОЛОВ: Позвольте приветствовть вас, уважаемых руководителей средств массовой информации, в стенах Российско-американского информационного пресс-центра. Наш нынешний проект осуществляется по просьбе Союза журналистов России и Ассоциации главных редакторов, с которыми у нас сложились прочные деловые отношения. Здесь присутствуют люди, которые давно знакомы друг с другом, поэтому нет нужды тратить время на представления.

А. Г. РИХТЕР: Добрый день, спасибо, что вы смогли придти. Вы знаете, что нашей группой было проведено исследование "Журналистика и война". Вам были розданы его предварительные материалы — без выводов, выводов у нас самих еще нет, хотя весь анализ практически завершен. При этом и сразу я хочу оговориться, что мы не анализировали никакой политической подоплеки самого конфликта, и мы не хотели бы, чтобы политическая и военная подоплека обсуждались сегодня, ведь это не было целью нашего исследования.

Мы не хотели бы здесь обсуждать, честно говоря, доклад или предварительный материал, который у нас имеется. Мы хотим совсем другого. Исследовав внешнюю сторону, то есть содержание газет, содержание теленовостей, мы хотели бы понять внутренние механизмы подхода ваших органов массовой информации к освещению конфликта. И так как мы считаем, что представляемые вами организации являются не просто коммерческими предприятиями или государственными учреждениями, но также средствами информирования и воспитания общества, то самому обществу было бы полезно узнать и понять то, какой вы видите свою роль на примере освещения этого конфликта.

Почему наш пресс-центр занялся изучением этой проблемы? Чечня — это первая война непосредственно и пристально освещаемая российскими средствами массовой информации. Дай Бог, конечно, чтобы она была последней, в которой участвуют россияне, но скорее всего так не получится, и поэтому опыт, который накоплен за эти два месяца, неоценим для журналистов, которые сменят в будущем ваших военных корреспондентов, неоценим для студентов журфаков, где, пожалуй, пора вводить курс военной журналистики, неоценим при установлении стандартов баланса мнений, этических рамок, взаимоотношений власти и средств массовой информации во время вооруженных конфликтов.

Я просил бы в нашей дискуссии быть откровенными, потому что правда нужна не столько нам, исследователям, сколько вашей аудитории, а ведь ее доверие — это ваше главное богатство.

П. ХЛЕБНИКОВ: Я хотел бы начать обсуждение с того, что у меня создается впечатление неподготовленности средств массовой информации России, так же как и правительства, и военных, к войне, к военным действиям.

А. А. ИЛЬИН: Я не вполне согласен. У "Правды" большой опыт освещения военных событий, я имею в виду и годы Великой Отечественной войны, и годы войны в Корее, освободительную войну в Китае и т.д. Сегодня наши возможности в этом смысле ограничены, у нас, к сожалению, нет того военного отдела, который был раньше, и в котором были прикомандированные из Министерства обороны специальные военные корреспонденты, досконально и профессионально знающие тему. Поэтому в какой-то степени мы оказались в этом смысле разоруженными.

В то же время мне представляется не случайным, что корреспонденты, по-моему, всех изданий и телевидения оказались морально готовыми к этой ситуации. Главным для них стало неприятие войны как средства решения политических проблем. Есть нюансы у нас, есть нюансы у других изданий. Я думаю, что каждый скажет за себя, но то, что неприятие журналистами войны как средства решения политических проблем внутри собственной страны имело место — это точно.

В. Л. ЧУПАХИН: О неготовности прессы можно говорить в той степени, в какой не было готово общественное мнение к этой ситуации. Общественное мнение пережило шок, и пресса отразила этот шок. Что касается неготовности государственных структур, то это, по-моему, вопрос бесспорный, и как ни странно это звучит, наша газета ощущала это постоянно на себе.

М. В. ЛЕОНТЬЕВ: Никто к этой войне не был готов среди журналистов. Никто из людей не был готов, журналисты не оказались исключением. Были не готовы к тому, что там будет происходить, психологически не готовы. Я наблюдал корреспондентов, которые непосредственно соприкасаются с боевыми действиями. Они хорошие ребята, но, как говорится "крыша едет". Это состояние тихого помешательства, переходящее в истерику. Это и на почве совершенно необходимого потребления алкоголя, потому что не употреблять его там нельзя, иначе нельзя отключаться. Это то, на что надо обратить внимание господ редакторов: этих людей надо ценить и любить, но надо относиться осторожно к их психологическому состоянию.

Н. Д. БОНДАРУК: Мы готовы были к этой войне. Психологически репортеру все равно смотреть, где и сколько трупов — на утонувшем судне или в разбившемся поезде, в Нагорном Карабахе или Чечне.

И. Е. МАЛАШЕНКО: Вопрос, конечно, как понимать готовность и неготовность к чеченским событиям. Для всех профессионалов важен вопрос готовности с точки зрения организации и имеющихся технических возможностей. Здесь мы были в достаточной мере готовы, потому что информационная служба привыкла работать в достаточно горячем режиме, и опыт освещения такого рода конфликта, к сожалению, для нас не уникален, хотя здесь дополнительным и очень важным фактором было то, что этой первый большой вооруженный конфликт на территории Российской Федерации.

Естественно, что к решению целого ряда вопросов мы не были готовы. Например, мы прекрасно знали, что к "синхронам" людей, которые непосредственно вовлечены в кровавый конфликт, надо относиться очень осторожно, потому что это очень эмоционально заряженные выступления, часто несущие не так много информации, но создающие колоссальное эмоциональное напряжение. Какой уровень насилия показывать на телеэкране? Как показывать жертвы конфликта? Трупы как показывать? С одной стороны, этого нельзя не демонстрировать, особенно когда это превращается в чудовищную проблему, когда тела жертв лежат на улицах Грозного неделями, с другой стороны, мы прекрасно понимаем, что это ведет к некоторому одеревенению нашей аудитории, когда публика становится настолько бесчувственной, что каждую новую долю насилия она воспринимает все спокойнее. Это, кстати, тяжелая проблема, и на сегодняшний день она не разрешена.

О. Б. ДОБРОДЕЕВ: Я не думаю, что те трагические картины войны, которые показало телевидение за период чеченского конфликта, были самыми жестокими, самыми натуралистичными из всего, что видел наш российский зритель за последнее время. За минувшие два-три года самые тяжелые в этом смысле кадры телевидение показало из Приднестровья. Игорь Евгеньевич (Малашенко) был тогда генеральным директором "Останкино" и прекрасно помнит, сколько у нас было тогда споров — показывать или не показывать рефрижераторы, наполненные трупами. Это был настоящий шок. Были и отрезанные головы российских пограничников из Таджикистана, был Карабах. И в этом смысле ситуация возникла не сейчас и не в первый раз.

Я думаю, что единственным критерием здесь был тот, которым руководствуются российские журналисты уже в течение последних месяцев, а может и нескольких лет: чувство здравого смысла. Им руководствуется, собственно, каждое издание, каждый телевизионный канал, каждая информационная служба. Это у всех получается по-разному. То, как это получается, можно видеть на экране.

При этом все прекрасно знают существующие в западных странах нормы. Все наши журналисты прекрасно о них знают. Роль "синхрона", возможность спровоцировать новую вспышку насилия, эмоциональная окрашенность информации — все это понятно. Но мы живем в условиях, когда все, что происходит, с большим трудом подлежит какой-то регламентации. К сожалению, это так.

А. Г. РИХТЕР: Говоря об уровне насилия, я хотел бы вам показать фотографию, которая была опубликована в сорок третьем году в журнале "Лайф". Это — первая фотография убитых американских солдат, которая была разрешена к публикации, хотя США вступили во вторую мировую войну еще в декабре 1941 года. Эта фотография показывает достаточно умиротворенные трупы, показывает солдат красивыми, лица совершенно не видны.

В. Л. ЧУПАХИН: Мы тоже не можем посылать в окопы газету с фотографиями трупов солдат. Мы публикуем лица, а не трупы. Это ограничитель, который никто нам не навязывал, но который вызван самим смыслом газеты.

Есть и другие ограничители. Выяснилось, что называть конкретные фамилии и имена, географические координаты просто невозможно: это дает информацию противоборствующей стороне, приводит к новым и новым жертвам. Безусловно, есть ограничители, которые происходят из статуса и предназначения газеты. Невозможно было представить офицера российской армии, краснозвездовца в расположении Дудаева. Оттуда он писать не мог. Он мог быть там только в качестве пленного.

П. Н. ГУСЕВ: Никаких окопных газет у солдат не было, было телевидение в некоторых штабных вагончиках, где его могли смотреть офицеры. Естественно, фотографии трупов никакого общественного воздействия на солдат не оказывали. Солдаты видели эти трупы больше, чем мы с вами, потому что их товарищей там уничтожали.

Ситуация в другом. То, что среди дудаевцев есть бандиты, откровенно бандиты, ведь этого никто не отрицает — ни "Московский комсомолец", ни НТВ. То, что там есть незаконное оружие, никто не отрицает. То, что там есть шальные деньги, заработанные совершенно незаконными путями, никто не отрицает. Но то нарушение законов, которое сегодня допустимо для Дудаева, как и для преступников, которые вокруг него собрались, недопустимо для федеральных войск. Они не имеют права быть бандитами, они не имеют права избивать журналистов, они не имеют права уничтожать мирное население, создавать концлагеря и издеваться там над людьми. Точка зрения журналистов резко качнулась в отрицательную сторону по отношению к федеральным войскам, когда они увидели, что там творится, увидели абсолютные злодеяния российских войск и, прежде всего, военачальников.

Это — причина, а не то, что журналисты, якобы, продались все Дудаеву, о чем было заявлено с вершин власти. Да, действительно, за несколько месяцев до войны в Чечне, в Москве были дудаевские посланцы с деньгами. Они ходили по редакциям. Я не знаю, в каких редакциях они были, но были такие люди в Москве. По моим данным, никто не брал в редакциях, где были эти посланцы Дудаева. Другой вопрос — для чего это делалось? Я считаю, что это была провокация для того, чтобы дестабилизировать средства массовой информации, и нравственно можно было бы на них наложить пятно: "если ходит человек с деньгами и предлагает, то неизвестно — брал или не брал". Неизвестно, кто хотел провести эту провокацию. То ли это хотела ФСК с помощью своих чеченских агентов сделать, то ли Дудаев на случай того, если бы средства массовой информации повернулись не в его сторону...

И. Е. МАЛАШЕНКО: Первой причиной нынешнего обострения взаимоотношений властей со средствами массовой информации было то, что делали правительственные органы на протяжении первых нескольких недель войны: они пытались заменить информацию пропагандой. И попытка эта явно не удалась, хотя журналисты и были поставлены в очень сложное положение. С одной стороны, мы с самого начала прекрасно понимали, что должны освещать все стороны этого конфликта и делать это максимально полно и объективно. К сожалению, мы столкнулись с ситуацией, когда дудаевская сторона стремилась (прекрасно понимая, что это в ее интересах) обеспечить максимальный доступ журналистов к месту событий, в то время как федеральная сторона стремилась всячески этому воспрепятствовать, затруднить доступ к месту событий, к войскам и фактически подменять, как я уже сказал, информацию дезинформацией.

Мы попали в тяжелейшую ловушку, когда стремясь освещать действия и федеральной стороны, на самом деле все время ставили эту сторону в чрезвычайно тяжелое и глупое положение. Но не потому, что наши информационные программы выступали с критикой, — такого жанра в информационных программах просто нет. Приведу одиозный пример: когда идет официальное заявление о том, что бомбардировки Грозного прекращены, а на следующий день в репортажах показываются эти бомбардировки. В результате возникает колоссальный разрыв между официальной позицией и тем, что происходит на самом деле. Это было колоссальным ударом по всей официальной пропаганде и вообще по официальным позициям.

Связанная с этим проблема заключалась в том, что на начальном этапе конфликта получить какие бы то ни было официальные комментарии было невозможно, именно поэтому оппозиционная точка зрения была представлена гораздо шире, не было никаких проблем получить интервью у Явлинского или Гайдара, Сергея Ковалева, в то время, как люди, принимавшие решения, просто попрятались по щелям, и никакими силами добиться от них комментария было невозможно. Поэтому — да, я должен сказать, что возникал, хотя и не очень значительный, некоторый дисбаланс. С моей точки зрения, это происходило не только и не столько из-за позиции журналистов, сколько из-за чрезвычайно нелепого подхода официальных властей ко всей этой ситуации.

О. Б. ДОБРОДЕЕВ: Нам приходилось ежедневно опровергать ту дезинформацию, которая шла по официальным каналам. И, скажем, палатка, наполненная трупами людей на улицах Грозного, и госпиталь в Моздоке — эта информация, как правило, следовала за официальными сообщениями о том, что трупов на улицах Грозного нет, следовала за тем, что потери российской армии минимальны и исчисляются единицами и так далее. К сожалению, с самого начала не были установлены (и это упрек федеральным властям и тем, кто занимался информацией) профессиональные ограничители, которые, наверное, в этих условиях были бы вполне правомерными, пусть мои коллеги правильно меня здесь поймут, поскольку это — война, и любая информация, полученная из зоны военных действий, требует особого подхода. Мы, все без исключения, были поставлены в положение людей, от которых требовали непонятно чего. То есть от нас требовали, чтобы мы сами становились ограничителем той самой информации, которую мы получаем. С более абсурдным положением, я думаю, никто из нас просто не сталкивался. И конфликт, который возникал между официальными сообщениями и тем, что шло после этого на телеэкранах, именно этот шок и провоцировал неадекватную реакцию властей на журналистов.

Г. И. ШЕПИТЬКО: В государственной компании "Останкино", каковой она пока еще является, никаких установок властей не было, не было предшествовавших этому конфликту документов или разъяснений, как и каким образом освещать Чечню. Телевизионные журналисты стремились отражать ситуацию так, как они ее сами представляли. Да, конечно, все они имели опыт работы в горячих точках, но это были как бы опосредованные горячие точки: они не имели отношения к России, и реакция властей была тогда тоже опосредованной, поскольку бои шли не на территории России. Поэтому и жесткую форму отношения между средствами массовой информации и органами власти не принимали.

И вот произошла эта Чечня. Конечно же, реакция была, и я думаю не секрет, что мы испытали такое же чувство давления, конкретного давления, что и каким образом показывать. Это давление гальванизировало существующее сегодня в средствах массовой информации негативное отношение к власти. На него наложилось и негативное отношение к войне. Сочетание этих двух начал и дало ту реакцию, которую получило общество и федеральные органы власти от средств массовой информации. То, что показали средства массовой информации, властям не понравилось. А, собственно говоря, что могло им понравиться в данном случае? Ведь с их стороны не было никакой информационной подготовки. Я не о том, что власти должны были нас как-то ориентировать, но в любом случае мы должны были понять главное — во имя чего и каким образом осуществляется вся эта акция.

М. В. ЛЕОНТЬЕВ: Зато расчет на спонтанную реакцию средств массовой информации, на мой взгляд, был элементом стратегии Дудаева. Это было совершенно явно отработанное поле. Журналисты, хотя я и сомневаюсь, что кто-то из них в действительности получал за это деньги, прекрасно отработали. Независимо от собственной воли и сознания. Во-первых, я думаю, что репортеры с той стороны фронта испытывали такой же шок, такое же давление, как и журналисты с этой стороны. Текст, который диктуешь в редакцию в присутствии чечен — практически цензурирован, он не может быть не цензурирован. Это естественная реакция журналиста. Во-первых, человек хочет жить, так? Хочет передать материал. И я никого не хочу в этом обвинять.

Когда ситуация изменилась, когда увидели, что тон российского телевидения изменился, некоторые расчеты не оправдались, журналисты стали не нужны. После чего последовало указание Дудаева: "гнать в шею, а еще лучше — расстреливать журналистов".

Газета не может питаться одной информацией, она должна давать какой-то анализ. Здесь проявилась странная вещь, что у нас, у большинства средств массовой информации, особенно демократических, нет позиции политической. Есть ценности нравственные и общечеловеческие, а позиции нет. Это, может быть, нехорошо, но это факт. Да, есть нравственные ценности, попытка же просчитать на два хода вперед не удается, потому что нет критериев. Мы постарались, чтобы нас не использовали. У нас не было корреспондентов с той стороны, мы потребовали убраться из Грозного от наших корреспондентов. Мы были уверены, что хотят они этого или не хотят, их будут использовать. Можно считать, что мы паразитировали на других средствах массовой информации, потому что они там были и давали информацию. Мы эту информацию воспроизводили. У нас не было ни одной карикатуры на тему чеченской войны. Это тоже характерно. Это не исчерпывает нашу позицию, но ее характеризует.

Г. И. ШЕПИТЬКО: Наши журналисты были в стане врагов и диктовали и передавали безо всякой цензуры, безо всякой опасности за то, что они будут передавать. Передавали они и антидудаевские тексты из непосредственного окружения этих людей. И не испытывали никакого давления, особенно в первые дни.

Н. Д. БОДНАРУК: Насколько я понимаю, Михаил [Леонтьев] о другом говорит. До того, как передать сообщение, журналист думает, при ком он будет передавать. Если при генералах, а они диктовали и при генералах, и при полковниках, они думают, как лучше сказать об армии так, чтобы не было обидно.

Журналисты к тому же имели возможность вернуться в редакцию и сесть там за стол. То есть о полном каком-то контроле говорить невозможно. Контроля не было, но технически созданная психологическая ситуация — была.

О. Б. ДОБРОДЕЕВ: Что касается телевизионных журналистов, я сразу оговорюсь: о каком-то контроле говорить просто смешно, даже о попытке воздействия. Почему? Потому что журналистам ежедневно приходилось преодолевать не одну сотню километров, а все перегоны материалов в Москву можно было осуществить только с территории Дагестана.

П. ХЛЕБНИКОВ: Я хотел бы спросить, снимал ли редактор присланный из Чечни материал из-за того, что считал его несбалансированным?

Н. Д. БОДНАРУК: Никаких установок о том, что можно передавать, а что нельзя, "Известия" журналистам не давали. Мы давали возможность выговориться всем и публиковали все корреспонденции из зоны конфликта.

Б. Ф. СЛАВИН: Я думаю, что ответ на вопрос, который Вы поставили, зависит от позиции газеты. Мне кажется, "демократическая печать" не была готова к этой войне. "Демократическая власть" ее развязала, а пресса, поддерживающая эту власть, оказалась в шоке, она не знала, как реагировать: поддерживать власть, которая в данном случае ведет несправедливую войну, или не поддерживать? Если поддерживать — то как?

Был только один способ уйти от определения своей политической позиции — встать на позиции пацифизма, встать на позиции "общечеловеческой нравственности". В прессе определились три позиции: позиция пацифизма, наиболее характерная для всех газет, в том числе отчасти и газеты "Правда"; позиция, я бы сказал, "ура-патриотическая", которая лучше всего была представлена в отдельных публикациях газеты "Завтра" и особенно у Лимонова в его "Лимонке", прямо призывающей к войне до победного конца; и позиция интернационалистическая, которая почти не прошла нигде, кроме газеты "Правда" в отдельных ее публикациях. Я прямо скажу, что по тому, как следует относиться к чеченскому конфликту, коллектив в "Правде", как наверное и во всем обществе, разделился, но в нашей газете высказывались представители разных позиций, что давало возможность гораздо объективнее освещать эти события. Лично я считаю, что мы должны не только выступать против войны с пацифистской позиции, но и обличать тех, кто ее развязал.

П. Н. ГУСЕВ: Позиция газеты должна определяться нравственностью. В чем это заключается? В том, чтобы быть только на одной стороне и не смотреть на другую сторону?

Я считаю, главная нравственная позиция — это трупы женщин, детей, которые есть в Грозном. Мне начхать на бандитов Дудаева, в каком виде они растерзаны или не растерзаны. Мне абсолютно на это начхать. Мне даже на город начхать, на Грозный. Но трупы детей и трупы женщин, мирных людей — это преступление. Вот и все! И здесь не нужно никакой позиции, здесь нужно говорить, кто виноват. Дудаев виноват, но, главное, наверное не Дудаев, а те методы, которыми борются с Дудаевым.

В. Л. ЧУПАХИН: Есть отношение к войне, а есть отношение к воюющей армии. Это надо разделять. К войне относятся все плохо, а к воюющей армии? Когда аргументируя неприятие войны, задевают волей или неволей больные струны армии, то меняется и сознание армии.

М. В. ЛЕОНТЬЕВ: Моя позиция исходит из понимания целей войны. На мой взгляд, у этой войны есть две цели. Первая — уничтожение криминального анклава, то есть первой попытки легитимизация государственной криминальной группировки. Следующая попытка будет осуществлена в Москве, это прогон московской ситуации. Никакая это не война с Чечней, там вообще чеченцы лишние, они только мешаются под ногами.

Вторая задача, перпендикулярная ей, — задача уничтожения российской армии, в том числе и физического. При некотором воображении можно представить, кому мешает армия. Уничтожение ее как самостоятельной боеспособной силы, однако может вызвать обратный эффект: армия станет активным субъектом политики. Эти цели и переплетаются в процессе принятия конкретных решений.

Г. И. ШЕПИТЬКО: Я тоже анализировал и обратил на это внимание. Согласен с Борисом Федоровичем [Славиным], что пацифистская точка зрения на длинной дистанции выдохлась. Нужно о чем-то новом писать, нужно что-то говорить. И когда эта проблема встала перед каждым пишущим, оказалось, что не так все однозначно: существуют другие точки зрения, существуют другие подходы, ведь речь идет о войне, которая происходит на территории России. Это и предопределило то, что начали появляться другие точки зрения. Как следствие, появилась и некоторая терпимость по отношению к средствам массовой информации со стороны властных структур.

А. В. ФРОЛОВ: Действительно, почему после давления на прессу, которое было в конце декабря и в начале января — здесь и попытка забрать лицензию у НТВ, и попытка снять Попцова, и заявление Ельцина о чеченских деньгах, во второй половине января и в феврале — это давление ослабло? Только ли причина в этом росте сбалансированности мнений?

Г. И. ШЕПИТЬКО: Спорить с прессой бессмысленно, всегда спор оказывается не в пользу спорящего. На данном этапе мы это уже понимаем. Мне кажется, что и мировое сообщество поддерживает сегодняшнее стремление средств массовой информации остановить эту кровопролитную войну.

О. Б. ДОБРОДЕЕВ: Вы вспомните, сколько дней подряд мы получали реляции о том, что Грозный взят. Когда наступление не удалось, стали использовать прессу и телевидение для того, чтобы изменить вектор общественного мнения и уже не с точки зрения отношения к чеченской кампании, а с точки зрения оценки того, кто и какую роль в этой чеченской кампании играл.

А. А. ИЛЬИН: Давление на прессу прекратилось, потому что "четвертая власть", которая много говорила о себе как о власти, по сути дела легко поддается теперь нейтрализации. Если посмотреть глазами простого телезрителя на информационные выпуски первого канала нашего телевидения, то ощущение такое, что ты ничего не понимаешь, что там происходит. Только, когда сопоставляешь с НТВ, с другими каналами, с той информацией, которую дает ТАСС, с живыми впечатлениями, которые получены журналистами, только тогда понимаешь, что на самом деле происходит. Как главный редактор я обязательно смотрю выпуск телевизионных "Новостей", и чаще всего я из этого телевизионного выпуска ничего полезного для себя не могу извлечь, кроме того, что там что-то сказал Сосковец, что-то сказал Черномырдин, куда-то собрался кто-то и т.д. Лишь слышишь трафаретные уже фразы, что "продолжаются операции по расчистке города от бандформирований" и т.п.

Мне кажется, власть поняла, что "четвертая власть" — не такая уж и власть, что она регулируема и поддается управлению. И здесь не надо делить газеты на "демократические" и "недемократические", потому что в данном конкретном случае это не имеет решающего значения. Шла война, властями распространялась явная ложь, все газеты, радио и телевидение — все разоблачали эту ложь, а события тем не менее шли своим чередом. Никто реально не реагировал на выступления прессы. Никто реально не получал никаких шишек, ну, за исключением тех генералов, которые отказались возглавить операции, а "силовики" как шли, так и идут, наматывая на гусеницы своих танков трупы и размазывая человеческое достоинство.

И еще одно. Здесь происходит, как было и в Афганистане, травма не только тела, но и сознания. И я боюсь, что уже сегодня не только те ребята, которые непосредственно воюют там на передовой, не знают, с какой стороны эта передовая, но и люди, которые живут в этом обществе, люди, которые живут далеко от тех событий, не понимают, что происходит. Ожесточаются сердца, начинается эскалация жестокости. Эта карательная военная полицейская операция, как хотите ее называйте, уже приобрела свою внутреннюю инерцию. Если на первом этапе, скажем, дружное неприятие этого метода решения вопроса могло кого-то остановить, то сегодня, несмотря на то, что пресса показывает и трупы, показывает и жестокость, показывает и бессмысленность каких-то действий, а может и всей этой операции в целом, она не может уже переломить внутреннюю инерцию войны и психологическую инерцию ответственности: “раз я уже влез в какое-то преступление, то мне надо совершить новое для того, чтобы не отвечать за предыдущее, добиваться победы, "победителей не судят" и т.д. То есть сегодня маховик крутится, и НТВ ему не так уж и страшно.

Н. Д. БОДНАРУК: Я абсолютно не согласен с тем, что "четвертую власть" очень легко поставить на колени. Это еще более серьезная проблема, чем взятие Грозного, потому что для этого еще больше мозгов нужно, а танками ничего не сделаешь. Я думаю, что власть просто-напросто не стала сжигать мосты. Каким образом можно уничтожить "четвертую власть"? Ввести цензуру, отменить приватизацию в "Известиях", выгнать на улицу журналистов. Как это можно проделать? Это в принципе изменение направления развития страны, это контрреволюция, это переворот, как угодно назовите. Уничтожение свободы слова в стране повлечет слишком серьезные последствия, внутри страны и за ее пределами, чтобы власть могла решиться на такой радикальный шаг.

М. В. ЛЕОНТЬЕВ: Я хочу расстроить Николая Давыдовича [Боднарука]. Почему не давили на "Известия", а тем более на нас? Да никому мы не нужны даром! Кому нужна печать? Нужен "ящик". На "ящик" давят, "ящик" — это инструмент, а печать? Дело даже не в том, что она не способна сформировать общественное мнение. Пресса — это орган лоббирования, конкретного проникновения в ту или иную часть истеблишмента.

Г. И. ШЕПИТЬКО: "Ящик" все-таки влияет как бы на эмоциональные стороны восприятия, а пресса — на умственные, на мыслящую часть общества. Это абсолютно разные вещи.

И второе. Ложь легче всего провести через "ящик".

А. В. ФРОЛОВ: Мы говорили о взаимоотношениях прессы и власти, взаимоотношениях прессы и общества. Учитывали ли вы в своей работе опросы общественного мнения, которые проводились в эти дни и недели, учитывали ли настроения читателей при редактировании своих изданий?

Н. Д. БОДНАРУК: Это все интуитивно учитывается. Но даже, если бы мы шли вразрез с большинством общества, мы бы все равно продолжали развивать свою линию.

М. В. ЛЕОНТЬЕВ: У газеты есть свой читатель. Аудитория и создавалась газетой, и если у газеты не происходит жуткого и неожиданного переворота в голове, то естественно, что аудитория сохраняется.

В. Д. ЧУПАХИН: Позиции газет зависят от их статуса и аудитории. Что касается нас, то это в полной мере именно так. Мы — военная газета, с соответствующей аудиторией: в основном военных и тех, кто связан с армией.

Б. Ф. СЛАВИН: По одному Движению солдатских матерей можно было видеть абсолютное неприятие обществом, этой войны как не своей войны. И, конечно, в этом смысле нами учитывалось общественное мнение, оно учитывалось и по громадному количеству писем, по реакции на митингах и т.д.

П. ХЛЕБНИКОВ: В будущем российская пресса должна быть готова к тому, чтобы быть ближе к театру военных действий. Каким был бы ваш совет будущим редакторам?

Н. Д. БОДНАРУК: Я бы сказал так: если ты редактор, и у тебя есть хороший материал, и у тебя нет сомнений в том, что корреспондент пишет правду, не пытайся калькулировать, не пытайся высчитать, что будет, если мы это напечатаем. Не бойся, печатай, это единственное, что ты должен делать.

П. ХЛЕБНИКОВ: Спасибо всем за очень полезный разговор.

Предыдущая

Следующая

Центр "Право и средства массовой информации"