 Предыдущая |
Следующая
 |
| Исследовательская
группа Российско-американского информационного пресс-центра |
3.3. E pluribus unum
[1]Априорно предполагаемое разнообразие несхожих между собой позиций различных СМИ было доказано и конкретизировано нами в предыдущем разделе исследования. Вместе с тем невозможно избавиться от ощущения, что это многообразие не исключает, а напротив, предполагает вытекающее из него концептуальное единство их позиций. Другими словами, несмотря на кажущуюся мозаичность картины, освещение событий в Чечне разными органами массовой информации в совокупности представляет собой единый комплекс внешне отличных взглядов, связанных в своей основе какой-то общей идеей.
Так, всеми изданиями и программами на разные лады подчеркивается бессмысленность как самого решения о применении силы в Чечне, так и его реализации: бессмысленность жертв, бестолковость конкретных военных операций, бесполезность потуг политиков найти выход из создавшегося положения, тупая кровожадность сторон и т.п.,— т.е. отсутствие какого-либо смысла во всей ситуации в целом. Даже РГ и “Время”, не говоря уж о других органах массовой информации, так толком и не смогли обосновать неизбежность акции и объяснить, в чем, собственно, ее смысл. Для русских, чьи поиски смысла существования стали притчей во языцах, такой переход ситуации в сферу иррационального означает, тем самым, принципиальную невозможность ее осмысления на уровне коллективного самосознания.
Потерял свой харизматический ореол политический лидер, критикуемый как "справа", так и "слева"; его авторитет беспрецедентно пострадал как от прямых обличений независимых СМИ, так и от пассивных отмалчиваний и полунамеков СМИ официальных. Для людей с патерналистскими традициями это обстоятельство имеет важное значение и может привести к разочарованию не только в конкретной персоне, но и в самом принципе формирования и существования властных структур.
Тем более, что пострадала и сама концепция власти: ее борьба с частью собственного населения, а особенно методы этой борьбы, подрывают основы ее легитимности, — независимо от того, считает ли конкретный орган массовой информации такую борьбу оправданной и неизбежной мерой, или наоборот, — злоупотреблением права государства на легитимное насилие. Между тем, невысокий уровень политической самоорганизации народа может толкнуть его в таких условия к опасным анархистским эксцессам.
В который раз всеми СМИ ставится под вопрос сохранение российской государственности; территориальная целостность России выводится из разряда бесспорных и необсуждаемых истин, — независимо от того, кого именно конкретная газета или программа считает виновником грядущего развала, и считает ли такое развитие событий желаемым или нет.
Совершенно в новом свете предстала армия: из защитницы она превращается в глазах россиян в карателя; и даже глухой ропот недовольства по этому поводу КЗ лишь свидетельствует об отношении самой армии к своему новому положению, но отнюдь не отрицает его существование в принципе. Тем более подбор исторических аналогий напрашивается сам собой и выстраивается в цепочку: “Позавчера — август 91, вчера — октябрь 93, сегодня — Чечня, а завтра?..” В стране со всеобщей воинской повинностью, где армия всегда была плоть от плоти народа, это означает слом еще одного стереотипа.
Еще одна общая особенность, судя по СМИ, — в этой войне совершенно отсутствует герой, который своим жертвенным подвигом совершает экзистенциальный прорыв за рамки обыденного существования в сферу трансцендентного бытия. Сама гибель героя придает высший смысл и оправдывает в глазах остальных военные действия, которые без этого, как мы убедились, сводятся к банальному взаимному смертоубийству.
Характерное для всех СМИ повышенное внимание к величине потерь (неважно какой из сторон) и жертв, жестокости, смакование разрушений, горя, страданий, натурализм в показе страшных последствий войны и т.п., вызывая поначалу шок, впоследствии приводит к притуплению чувствительности у аудитории, привыкающей к семейным просмотрам за вечернем чаепитием изображений обугленных останков своих соотечественников.
Стали более неопределенными ценностные ориентиры: постоянно меняющиеся местами "свои" и "чужие", правые и неправые, палачи и жертвы и т.п. дезориентируют и лишают возможности нравственно оценивать происходящее, формулировать к нему свое личное моральное отношение, вырабатывать безоговорочное неприятие несправедливости, жестокости, предательства — чем бы они ни оправдывались.
Все это в той или иной мере свойственно всем СМИ, — одним больше, другим меньше. Какие-то из них доводят отмеченные особенности до крайности, какие-то, напротив, стараются приглушить. Однако главное, что тем не менее позволяет объединить их всех, — это то, что даже те газеты или телепрограммы для, которых казалось бы, не характерны какие-либо из указанных черт, все-таки не заняли активно противоположной позиции, не противопоставили в ответ никакой контраргумент, оставаясь в том же смысловом поле.
В итоге оказались под ударом нравственные константы и ценности народа, стереотипы его мышления и поведения, архетипы сознания; переведены в разряд дискутируемых ранее табуированные темы; были порождены чувства безнадежности и обреченности. Все это способствует усилению отчуждения населения от власти, людей друг от друга и самоотчуждению человека от самого себя.
Как видим, вольно или невольно различные СМИ приходят хотя и разными путями, однако к одному результату. Дело в том, что указанное явление имеет объективный характер и происходит независимо от желания самих СМИ, от характера движущих журналистами импульсов и степени их осознанности .
Другими словами, нельзя говорить в данном случае о сведении множества субъектностей к одному волевому началу, — такая трактовка согласованности действий СМИ выглядела бы вульгарно-примитивной. Речь идет об однотипных реакциях СМИ в стандартных ситуациях. Поэтому достаточно бессмысленен спор о том, готовы ли были СМИ к освещению событий в Чечне, или же нет (см. 1.1).
Отчасти причина такой общности лежит в соответствующих тенденциях самого общественного развития, которые, конечно же, выражают СМИ по своему определению.
В большей степени это объясняется выявленной выше ролью СМИ в отражении политической борьбы, подчиняющейся, в свою очередь, единым системным закономерностям.
Наконец, главное, на наш взгляд, — это стремление "четвертой власти" к укреплению своей позиции в обществе.
Если первый тезис никем не оспаривается; второй, несмотря на публичное открещивание СМИ от своей роли в создании идеологий ("мы лишь объективно освещаем события"), доказан нами выше; то обоснование третьего нуждается в глубокой и всесторонней разработке проблемы, что выходит за рамки нашего исследования. Поэтому, отнесясь к нему как к гипотезе, просто конкретизируем это утверждение.
Прежде всего, отметим беспочвенность утверждений СМИ о выражении ими воли народа или его большинства. Во первых, зачастую мнение большинства людей не соответствует позициям СМИ. Во-вторых, у СМИ отсутствует адекватный механизм обратной связи с аудиторией (эпизодические "звонки в телестудию" во время прямых эфиров или "письма в газету" в счет не идут), и если у газет есть хотя бы теоретическая возможность коррелировать свою политику в зависимости от изменений тиража, то у ТВ и этого нет. Напротив, пресса и ТВ считают своим идеалом независимость от мнений большинства населения, по отношению к которому СМИ должны играть воспитующую роль (см. 1.1, 1.4.).
Более того, общеизвестно, что управление современным обществом невозможно без применения массовых информационных технологий и использования в этих целях СМИ: в настоящее время только контроль над прессой и ТВ может обеспечить стабильность в обществе и устойчивую политическую власть. Именно этим объясняется та ожесточенная борьба между стремящимися к переделу эфира и прессы представителями новых политических элит, с одной стороны, и нынешних властей — с другой. Все понимают: победитель получит не только высокие шансы на выборах, но и сможет обеспечить финансовую базу предвыборной кампании.
В этих условиях, когда на СМИ замыкаются интересы ведущих политических сил, пресса и ТВ по мере осознания своих корпоративных интересов превращаются в самостоятельную политическую силу, чье могущество зиждется на контроле над потоками информационных ресурсов. Поэтому, отмечая ориентацию различных СМИ на определенные силы, было бы неправильно делать вывод о "партийности" прессы и ТВ в целом: еще вопрос, кто кого в данном случае ангажирует, и не сделаются ли со временем пытающиеся манипулировать посредством СМИ общественным мнением политики сами, в свою очередь, орудием в руках прессы?
То, что такие предположения имеют под собой основание, свидетельствует из требований СМИ предоставить им возможность беспрепятственно проникать во все сферы и освещать все стороны общественно-политической жизни страны, при этом сами они довольно болезненно реагируют на любые попытки контроля их деятельности со стороны кого бы то ни было. Это проявилось и во время событий в Чечне: из опросов журналистов, высказываний руководителей газет и телекомпаний, многих материалов прессы и ТВ видно, что СМИ глубоко уязвлены отношением к ним со стороны властей и армии (см. 1.1.; 1.2.; 2.2.; табл. 18, 2.3.; 2.4.; табл. 38).
Корпоративность СМИ проявляется также в единстве профессиональных приемов и методов объективного освещения событий. Так, "просто сообщая факты", вовсе необязательно сознательно дезинформировать читателя или зрителя. Можно "просто" недобросовестно отнестись к проверке подлинности сообщения, умолчать о "неприятном" факте (скажем, потерях российских сил от огня своих же), перефразировать оппонента (так, Грачев назвал С. Ковалева вовсе не "врагом народа", а "врагом России"), опровергать чужое мнение посредством дискредитации высказавшего его человека ("разве способен на что-либо путное Егоров, когда он — бывший председатель колхоза и коммунист?!"), выдвигать ложные альтернативы (типа "или признание Дудаева и независимости Чечни, или гражданская война по всему Кавказу"), проводить некорректные обобщения (вроде "русские воюют с кавказцами"), применять "двойной стандарт" в освещении "своих" и "чужих" (чеченцы достойны применения к ним прав человека, а страдавшие от их бандитизма русские — нет), использовать ссылки на неопределенные источники ("говорят", "считается", задавать в интервью предопределяющие ответ вопросы (например: "Как Вы относитесь к чеченской авантюре?"), вырывание высказываний из контекста (затасканные и превратным образом толкуемые "патриотизм — последнее прибежище негодяев", "слеза ребенка"), провозглашение безапелляционным тоном неочевидных и спорных утверждений ("общеизвестно...", "никто не будет отрицать...", "каждый здравомыслящий человек понимает...") и т.п.
Все эти приемы подкрепляются повторами, которые своим гипнотическим действием делают как бы излишней аргументацию; использованием силлогизмов типа "на протяжении всей своей истории Россия осуществляла имперскую экспансию, за все это время много раз менялась политическая система, и лишь этнический состав населения оставался постоянным, отсюда следует, что русским свойственно имперское сознание"; а также имитацией плюрализма, когда нежелательное мнение приводится в опровергающем контексте: "хотя", "однако ", "в то же время" и т.п.
Свое дальнейшее развитие это получает в методах, усиливающих или ослабляющих эмоциональное воздействие на аудиторию при освещении событий в Чечне:
а) натурализм в описаниях и показе убитых, раненых и т.п., вызывающий резко негативное отношение к происходящему;
сухость же при упоминании скороговоркой о притеснениях русских за последние 3 года в Чечне без показа горя и слез пострадавших снижают остроту восприятия информации;
б) индивидуализация действующих лиц, — стоит указать имя ополченца-героя очерка (обычно это Иса, Муса или Физлутдин), его "мирную" профессию (как правило, водитель "хлебовозки" или сельский учитель), привести поло-возрастные характеристики его детей (3-8 чел.), как тут же у "масс" возникает симпатия к этим немногословным и суровым людям;
деперсонализация действующих лиц, — солдаты, напротив, безымянны, на одно лицо, без сколько-нибудь выраженных личностных характеристик, "серая масса", к которой трудно испытывать сочувствие;
в) героизация, — чеченские бойцы показаны прирожденными воинами, все, как один ставшими на защиту своей Родины; они выглядят всегда бодрыми, улыбающимися, готовыми к подвигам и смерти, — обыватель невольно проникается уважение к их героизму, даже не признавая их правоты;
мизеризация, — солдаты показаны затравленными, голодными, замерзшими, завшивленными, дезориентированными в обстановке и деморализованными от ужаса, — в таком виде они если и вызывают к себе жалость, то пополам со стыдом за них и армию в целом;
г) инфантилизация, — рядовые бойцы выступают несмышленышами, мальчишками 18-20 лет, которых буквально оторвали от материнской груди и послали на бойню; вся надежда на мам, которые приедут и заберут их отсюда, отругав предварительно командира, — каждая мать, сидящая при этом у экрана ТВ или читающая газету, инстинктивно с тревогой думает о своем до— или призывного возраста сыне, или облегченно вздыхает, если сын уже успел отслужить;
матуризация, — напротив, даже 12-14-летние подростки-чеченцы выглядят вполне мужественными бойцами, воюющими наравне со взрослыми и уже имеющими (как они похваляются с экранов ТВ) на своих личных счетах не одного убитого солдата, — массовый читатель или телезритель задумается на манер гайдаровского Буржуина про себя: "Что же это за такой народ, где даже дети..."
д) символизация, — большое внимание уделяется таким вещам, как зеленые "повязки смертников", "клятвы на Коране" и т.п., которые приобретают характер знаков, подчеркивающих идеологическую проработанность ситуации чеченской стороной;
профанация, — в то же время имеющее для армии символическое значение водружение российского флага над взятым с боями "дворцом Дудаева" осмеивается как пародия на установление красного знамени над поверженным Рейхстагом в 1945 г., — снижая тем самым в сознании масс пафос момента;
е) психологизация, — помыслы и действия участников событий, даже не бывших в контакте с представителями СМИ, получают глубокую психоэмоциональную обоснованность, — тем самым мотивация поступков объясняется психическими импульсами — "стремлением защитить близких", "отомстить за гибель товарищей", "отказ смириться с несправедливостью" — что близко и понятно каждому человеку;
рационализация, — напротив, сведение побудительных мотивов к рационалистическим схемам — "сохранение власти", "материальная заинтересованность", "приказ", — снижает их моральную ценность в сознании постсоветского человека;
ж) глобализация конфликта, угроза его распространения за пределы Чечни, Кавказа, вплоть до дома самого обывателя, несомненно пугает последнего вовлечением его в сферу военных действий, — естественно, что угроза личному благополучию и спокойствию небезразлична каждому;
локализация событий в рамках одной Чечни, тем более Грозного, напротив, успокаивает ("это от меня далеко и вряд ли меня коснется") и позволяет следить за событиями и вырабатывать свое отношение к ним без "личной заинтересованности";
з) инфернализация, — демонизируя противника, выставляя его в нечеловеческом облике — будь то "чеченские зверства", "угроза чеченских террористов" или, наоборот, "озверевшие от крови оккупанты", — его выводят тем самым из-под юрисдикции человеческих законов, оправдывая применение против него любых, даже самых антигуманных методов;
сакрализация помыслов и действий, объяснение их "высокими" побудительными мотивами: "защита права и Конституции", "защита Отечества от оккупации"— освящают эти действия и оправдывают в сознании масс все связанные с ними прегрешения;
и) экстраполяция, распространение противостоящей властям стороны то на весь "мусульманский мир", то "Восток", то даже "мировую демократию" служит попыткам обобщить конфликт за счет вовлечения в него новых участников, исходя из формального подобия с чеченской стороной;
сужение поля приложения военной силы лишь до "незаконных бандформирований", напротив, низводит акцию до уровня стандартной полицейской операции, вырабатывая к ней соответствующее отношение;
к) солидаризация с одной из сторон путем прямого определения ("наши", "свои") или косвенных намеков (рассказ о совместной трапезе, описание совместно пережитых опасностей, "свойское" обращение) способствует созданию впечатления о сближении автора и героя, отождествлении их позиций, причем симпатия первого ко второму воспринимается и разделяется аудиторией;
отстранение, напротив, предполагает обратный эффект путем использования прямых ("эта страна", "эта армия") или косвенных ("трупы солдат" вместо "тела") указаний;
л) недофакт, — некоторые не совсем "удобные" сообщения упоминаются лишь для проформы, а внимание, им уделяемое, не соответствует их важности (наличие у чеческой стороны новейших видов российских вооружений, совсем недавно произведенных и получаемых даже после начала военных действий);
сверхфакт, — напротив, "раздувается" явно искусственно, с приданием преувеличенного значения (поддержка Дудаева рядом мусульманских стран, так нигде и не пошедшая дальше осторожных деклараций);
м) открытость, — обсуждение на все лады обычно "закрытых" тем (дееспособность руководства, "запретные" по морально-этическим нормам темы, сведения, составляющие военную тайну);
табуирование некоторых наиболее опасных вопросов, мнений и т.п., само упоминание которых, — даже в качестве материала для критики, — чревато возможностью нежелательных аналогий, ассоциаций, выводов (характер освещения российской прессой русско-японской войны 1904-1905 гг.; сравнение лозунга Ленина "поражение собственного правительства" в годы I Мировой войны с позицией некоторых политиков; политические последствия "афганской войны" для СССР; "вьетнамской (1979 г.) для Китая , русско-японской (1904-1905 гг.) для России).
Суть следующего, более "тонкого" приема станет ясной из нижеприведенных соображений. Если использовать рыночные аналогии, то можно сказать, что СМИ, производя специфический товар — информацию, новости, комментарии — и заинтересованные в его массовом "сбыте", вынуждены, как и любой продавец, учитывать законы рекламы. Из этих законов следует, что усвоение определенных идей гораздо эффективнее, когда последние предлагаются не в виде голых фактов, а в виде образов. Сравним: скупое сообщение о количестве погибших военнослужащих с образом потерь, возникающим при описании разбросанных по всему Грозному обгоревших трупов, которые грызут дикие псы. При достаточной повторяемости таких образов возникает устойчивый символ: образ потерь как символ бездарности военного командования. Впоследствии символы по мере стереотипизации превращаются в готовые штампы, унифицирующие создание с их помощью мифов: миф о низкой боеспособности армии и высоких боевых качествах дудаевцев.
И хотя большим потенциалом образного воздействия на аудиторию обладает ТВ, использующее кроме текста "картинку" и живой голос (см. 2.4.7., табл. 45), тем не менее пресса также старается не отставать, обходясь при этом исключительно "языковыми средствами", — не случайно все газеты при сообщении информации с места событий так часто выбирали форму очерка, беседы и т.п., а не просто сухого репортажа (см. 2.2.).
Вместе с тем, для эффективного воздействия на аудиторию СМИ должны правильно выделить нужные ценностные предпочтения и исходить из них в своей работе. (Например, ценностная категория "права человека", — одна из ключевых для западного менталитета,— как показала практика, довольно равнодушно воспринимается нашей аудиторией, что косвенно подтвердилось снижением со временем частоты ссылок на нее некоторых органов массовой информации (см. 2.2.3., табл. 25, 2.4.3., табл. 41).
В итоге применение всех этих и многих других методов и конкретных приемов СМИ создается, конструируется с помощью образов новая реальность, знаки и символы которой легко узнаваемы, поскольку заимствованы из действительности, а сама она, в то же время, характеризуется собственной самостоятельной системой идей, комплексом взглядов, набором стереотипов, образным рядом и т.п.
Итак, поскольку СМИ взаимодействуют с массами, в своей работе они вынуждены обращаться к тем сторонам человеческой психики, которые наиболее общи всем людям,— для максимального увеличения своей аудитории. Отсюда следует, что СМИ заинтересованы во всемерном стимулировании именно этих свойств, а всякая индивидуальность восприятия должна нивелироваться: здесь свобода выражения мысли входит в противоречие со свободой иметь собственные мысли.
Вместе с тем, дифференциация общества требует от СМИ более избирательного действия, определенной ориентированности на различные социальные слои и создания в результате у всего общества в целом объемной картины происходящего. Бесспорно, что в современных условиях такие "самонаводящиеся, избирательного действия" СМИ действуют гораздо эффективнее, чем "ковровые бомбардировки" тоталитарного агитпропа прежних времен. Это вызывает к жизни целый легион разносторонне ориентированных газет и телепрограмм.
Все они сознательно или неосознанно участвуют в работе по обеспечению общественного развития в новых, постиндустриальных условиях, когда поддержание соответствующей общемировым тенденциям структуры общества становится невозможным только лишь за счет выработки идеологий, создания рационалистических теорий, использования традиций и т.п., не говоря уже об опоре на силовые методы. Требуется также использовать возможности СМИ, в том числе и для того, чтобы предварительно разрушить старую парадигму существования общества, мешающую индивидуумам воспринять новые ценности и modus vivendi в целом.
Таким образом получается, что освещение событий в Чечне подтвердило: выбор "красного" или "черного" органа массовой информации в информационно-политической рулетке по большому счету не имеет значения, — выпадет все-равно "зеро".
[1] Единство из многообразия (лат.).