Пятнадцатого сентября, обсудив на закрытом заседании Государственной Думы ситуацию в Дагестане и теракты в Москве, Буйнакске и Волгодонске, депутаты приняли постановление “О ситуации в Республике Дагестан, первоочередных мерах по обеспечению национальной безопасности РФ и борьбе с терроризмом”. В ходе обсуждения этого документа со ссылками на “чрезвычайность” положения было предложено ввести мораторий на информационные сообщения из зоны боевых действий. То есть, фактически, ввести элементы цензуры. Это требование Госдумы – тревожный симптом того, что ради интересов обеспечения чрезвычайного положения (ЧП) власти морально готовы пойти на серьезные ограничения свободы массовой информации.

Если вдруг худшие прогнозы политологов оправдаются и ЧП все же будет введено, привычный правовой режим, гарантирующий свободу слова, может быть мгновенно заменен совершенно новым, при котором деятельность печатных СМИ, теле- и радиокомпаний будет поставлена под жесткий государственный контроль, а то и просто прекращена.

Назвать политическую историю России последних десяти лет безмятежно спокойной нельзя. Уже несколько раз обстановка в стране или в ее отдельных регионах накалялась настолько, что для ее нормализации властям приходилось вводить ЧП. Казалось бы, богатый опыт “чрезвычайщины” должен был стимулировать развитие законодательства в этой области.

Однако трудно найти другую отрасль российского законодательства, которая находилась бы в столь “запущенном” состоянии. Количество анахронизмов, пробелов и противоречий в законах, регулирующих на сегодняшний день процедуру, возможные причины введения ЧП, а также связанные с ним расширение полномочий государственных органов и ограничение прав и свобод граждан, рекордно. Это и неудивительно: основополагающие в этой области нормативно-правовые акты безнадежно устарели.

Закон Российской Советской Федеративной Социалистической Республики “О чрезвычайном положении” был принят более восьми лет назад (в мае 1991 года). С тех пор в него не было внесено ни одной поправки. Немногим лучше ситуация и с другим, носящим базовый характер, Законом “О безопасности”, который вступил в силу в начале 1992 года. За все время его действия поправки в него вносились лишь дважды. Причем в последний раз (еще в 1993 году!) он был изменен не путем принятия соответствующего закона о поправках, а указом Президента, так что легитимность этих изменений вызывает серьезные сомнения.

Все попытки дополнить и модернизировать эти законы, привести их в соответствие с принятой в конце 1993 года Конституцией и устранить хотя бы основные противоречия, заканчивались неудачей. Ни одному из проектов нового закона “О чрезвычайном положении” или хотя бы поправок в действующий Закон не удалось преодолеть аппаратные препоны в правительстве и администрации президента. Последняя попытка исполнительной власти исправить положение пришлась на 1997 год. Тогда в своем ежегодном послании Федеральному собранию президент подчеркнул: “в этом году необходимо будет принять федеральные законы “О военном положении” и “О чрезвычайном положении”, проекты которых будут внесены в Государственную Думу”. Однако обещанные законопроекты до Госдумы так и не добрались.

Безусловно, наибольшую угрозу для СМИ представляет пункт “б” статьи 23 Закона “О чрезвычайном положении”. В качестве “дополнительной” меры обеспечения режима ЧП он предусматривает “ограничение свободы печати и других средств массовой информации путем предварительной цензуры; допускается временный арест печатной продукции до отмены чрезвычайного положения, а также временное изъятие звукоусиливающих технических средств и множительной аппаратуры”.

Установленная этой статьей предварительная цензура делает невозможной подготовку нежелательных для властей публикаций, а арест печатной продукции и изъятие множительной аппаратуры – их распространение. Так могут быть “обузданы” печатные издания.

Что же касается телевидения и радио, очевидно, что в то время, когда принимался этот Закон, все вещательное оборудование было под полным контролем государства. По всей видимости, в условиях, когда любое электронное СМИ и так в любой момент могло быть выведено из эфира простым нажатием кнопки, изъятие аппаратуры было излишним. Однако сегодня под определение “звукоусиливающие технические средства, подлежащие изъятию”, могут подпадать любые теле- или радиовещательные приборы, принадлежащие, в том числе, и частным телерадиокомпаниям.

Начиная с 1991 года, когда вновь избранный Президент России впервые воспользовался чрезвычайным положением, и до 1995 года, когда оно применялось в последний раз, введение ЧП всегда сопровождалось применением ограничений на свободу массовой информации. Особенно интересно то, что каждый новый Указ Президента о введении в том или ином регионе чрезвычайного положения содержал все более и более жесткие ограничения свободы слова.

В августе 1991 года Президент РФ своим Указом №76 лишь временно приостановил деятельность шести газет, принадлежавших. Причем, уже 11 сентября Президент издал Указ “О мерах по защите свободы печати в РСФСР”, согласно которому деятельность всех шести газет могла быть возобновлена.

В сентябре 1993 года введение режима ЧП в Ингушской Республике и Северо-Осетинской ССР сопровождалось несколько более жестким предписанием Министерству печати и информации РФ “осуществлять контроль за деятельностью центральных средств массовой информации в части освещения ими событий, происходящих в зоне конфликта”. При этом была использована расплывчатая формулировка “установить особый режим вещания по радио и телевидению, а также выпуска печатных изданий”.

Однако, уже в октябре 1993 года Указ о введении ЧП в Москве содержал прямое требование “обеспечить меры, предусмотренные пунктом “б” статьи 23 Закона “О чрезвычайном положении””, т.е. обеспечить цезуру.

Главным мерилом законности любого положения любого нормативно-правового акта является его соответствие Конституции РФ. Позиции разных юристов относительно соответствия норм Закона “О чрезвычайном положении” российской Конституции весьма различны.

Несмотря на то, что авторы почти всех комментариев к Конституции едины во мнении, что цензура и другие меры обеспечения чрезвычайного положения, предусмотренные этим Законом, Конституции не противоречат, существует и другая, диаметрально противоположная точка зрения (Центр “Право и СМИ” поддерживает именно ее).

Первые сомнения возникают поводу того, конституционен ли сам Закон. Статья 56 Конституции РФ разрешает устанавливать “отдельные ограничения прав и свобод граждан” в условиях чрезвычайного положения только в соответствии с “федеральным конституционным законом”. Закон “О чрезвычайном положении” статуса федерального конституционного закона не имеет. Все его положения оспоримы уже на одном этом основании.

Еще большие противоречия Конституции возникают при анализе нормы этого Закона, разрешающей введение цензуры. Статья 29 Конституции устанавливает: “Цензура запрещается”. Даже для далекого от филологии и юриспруденции человека очевидно, что эта норма представляет собой прямой и безусловный запрет на цензуру. Следовательно, на него не может распространяться действие статьи 56, разрешающей в условиях чрезвычайного положения установление ограничений только на отдельные права и свободы граждан.

Кроме того, статья Закона “О чрезвычайном положении”, разрешающая введение цензуры, прямо противоречит нормам Закона “О средствах массовой информации”, принятого позднее, а значит, имеющего в данном случае б?льшую юридическую силу. Причем, поскольку под “цензурой” статья 3 Закона “О средствах массовой информации” понимает, в частности, и “наложение запрета на распространение сообщений и материалов, их отдельных частей”, не может быть признана конституционной и та норма Закона “О чрезвычайном положении”, которая разрешает “временный арест печатной продукции”.

* * *