Основанием для предупреждения, вынесенного “Независимой газете” Министерством РФ по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций (Минпечати), стало интервью с Асланом Масхадовым (“Аслан Масхадов готов извиниться перед своим народом. Но только после вывода из Чечни российских войск”), опубликованное в выпуске газеты №36 (2346) 28 февраля 2001 года.

Предупреждение Минпечати вряд ли явилось неожиданностью для “Независимой газеты”. В преамбуле к интервью редакция отметила, что “публикуя интервью с Асланом Масхадовым, редакция “НГ” отдает себе отчет в том, что за этим может последовать различные санкции и осуждение со стороны государственных структур”.

Запрет на появление лидеров чеченских боевиков в эфире и на полосах российских СМИ появился отнюдь не вчера. Еще в августе 1999 года Минпечати разослало всем общероссийским телеканалам телеграмму, в которой, хотя и в достаточно мягкой форме, по сути, наложило на интервью с боевиками “табу”.

С тех пор этот запрет не снимался; напротив, форма, в которой средствам массовой информации напоминали о его существовании, становилась все более жесткой и угрожающей. Осенью 1999 года Государственная Дума приняла по этому вопросу Постановление “О ситуации в республике Дагестан, первоочередных мерах по обеспечению национальной безопасности РФ и борьбе с терроризмом”. Депутаты постановили “принять все необходимые меры по недопущению выступлений в средствах массовой информации представителей незаконных вооруженных формирований… Несоблюдение этого требования рассматривать как грубое нарушение, влекущее применение предусмотренных законодательством РФ санкций вплоть до аннулирования лицензии на вещание”.

В 2000 году угрозы в адрес СМИ, предоставляющих трибуну террористам, не прекратились. В феврале первый заместитель министра печати Михаил Сеславинский полуофициально предупредил радиостанции “Свобода” и “Эхо Москвы” о том, что “если бы кто-то из руководителей чеченских террористов через российские СМИ стал бы излагать свои взгляды, оправдывающие многочисленные теракты, захват заложников и расстрелы мирных жителей,– это могло бы стать предметом рассмотрения Минпечати”.

В марте 2000 года Михаил Сеславинский заявил на заседании Комиссии по противодействию политическому экстремизму при Президенте РФ о том, что, “помимо Закона “О средствах массовой информации” существует еще и Закон “О борьбе с терроризмом”, по которому и будут оцениваться материалы журналистов о Чечне. В частности, федеральные власти будут рассматривать предоставление эфира чеченским полевым командирам в российских СМИ как акт пособничества терроризму”.

Ссылка на федеральный закон “О борьбе с терроризмом” (принят в июле 1997 года) стала главным или, вернее сказать, единственным аргументом властей, позволяющим придать запрету на опубликование интервью с “террористами” законный вид. Статья 15 этого закона, относящаяся, по мнению чиновников, и к средствам массовой информации, устанавливает, что информирование общественности о террористической акции осуществляется в формах и объеме, определяемых руководителем оперативного штаба по управлению контртеррористической операцией. Кроме того, эта статья запрещает распространение информации, “служащей пропаганде или оправданию терроризма и экстремизма”. Нарушение именно этой статьи было инкриминировано газете “Коммерсант” и “Новой газете”.

С точки зрения Уголовного кодекса (статья 205), терроризмом признается “совершение взрыва, поджога или иных действий, создающих опасность гибели людей, причинения значительного имущественного ущерба либо наступления иных общественно опасных последствий, а также угроза совершения указанных действий”. Однако, являясь, несомненно, в некоторой своей части “террористами”, большинство чеченских боевиков по характеру их деятельности все же больше подходят под определение “убийцы”, “бандиты”, “похитители”, “диверсанты” и так далее, поскольку ими, в основном, совершаются преступления, соответствующие всем этим определениям. Таким образом, термин “террорист” получил в интерпретации правоприменителя значительно более широкое, нежели определенное Уголовным кодексом, толкование. Как уже упоминалось, одной из целей, которые были при этом достигнуты, стало то, что благодаря такому расширительному толкованию термина “террорист” на основании статьи 15 Закона “О борьбе с терроризмом” государство смогло ограничить распространение информации о чеченской “контртеррористической операции”.

У попытки применения Закона “О борьбе с терроризмом” в отношении чеченского конфликта есть еще одна слабая сторона. В соответствии со статьей 3 (“Основные понятия”) этого закона, “зоной проведения контртеррористической операции”, в которой действует особый правовой режим, в том числе и в части ограничений для СМИ, в соответствии со статьей являются “отдельные участки местности или акватории, транспортное средство, здание, строение, сооружение, помещение и прилегающие к ним территории или акватории, в пределах которых проводится указанная операция”. То есть, как следует из данного перечня, речь идет о местности с относительно небольшой площадью. Военные же, а вслед за ними и Минпечати попытались дать термину “отдельные участки местности” расширительное толкование, увеличив его сначала до целого субъекта Российской Федерации, площадью более десяти тысяч квадратных километров, а затем и до всей Российской Федерации. Из такого отождествления “отдельных участков местности” со всей территорией Российской Федерации вытекает, что всем средствам массовой информации, распространяемым на территории страны, якобы надлежит “информировать общественность о террористической акции в формах и объеме, определяемых руководителем оперативного штаба по управлению контртеррористической операцией”.

Еще одно соображение, также ставящее под сомнение правомерность применимости статьи 15 Закона “О борьбе с терроризмом” к журналистам, связано с позицией, занимаемой этой статьей в структуре Закона. Дело в том, что все нормы главы III (“Проведение контртеррористических операций”) описывают порядок деятельности штаба по проведению контртеррористической операции и содержат перечисление прав и полномочий входящих в него сотрудников правоохранительных органов.

Так, например, статья 14 устанавливает: “При проведении контртеррористической операции… допускается ведение переговоров с террористами. К ведению переговоров с террористами допускаются только лица, специально уполномоченные на то руководителем оперативного штаба по управлению контртеррористической операцией”. Очевидно, что субъектами данной нормы являются только сотрудники, задействованные в данной контртеррористической операции, и смысл ее состоит в том, чтобы все переговоры велись ими только с разрешения начальника штаба. Было бы логичным, чтобы соседняя с этой статьей и полностью повторяющая ее структуру статья 15 также относилась лишь к членам антитеррористической группы и регулировала только их действия. В этом случае, она должна толковаться следующим образом: “При проведении контртеррористической операции информирование [лицами, проводящими данную операцию. – Ред.] общественности о террористической акции осуществляется в формах и объеме, определяемых руководителем оперативного штаба по управлению контртеррористической операцией”.

Вынося предупреждение “Независимой газете”, Минпечати не стало ссылаться на статью 15 Закона “О борьбе с терроризмом”, ограничившись ссылкой на статьи 4 и 16 Закона “О средствах массовой информации”. В этом смысле, по мнению Института проблем информационного права, последнее предупреждение Минпечати стало в значительно большей степени законным, нежели те, которые оно выносило “Коммерсанту” и “Новой газете”. Но и оно оставляет некоторые сомнения. Несколько лет назад, чтобы вынести предупреждение за разжигание “национальной, классовой, социальной, религиозной нетерпимости или розни”, “призывы к захвату власти, насильственному изменению конституционного строя и целостности государства”, Минпечати проводило многодневные консультации со специалистами и экспертами, обращалось за экспертизой спорных текстов в Генеральную прокуратуру и государственные научно-исследовательские институты. Теперь же предупреждения выносятся молниеносно (в случае с “Коммерсантом” и “Новой газетой” оно последовало в день публикации, в случае с “Независимой газетой” – на следующий день). Учитывая общее количество вынесенных предупреждений (за последний год их было вынесено в несколько раз больше, чем за предыдущие пять лет вместе взятые), возникают серьезные сомнения в том, что Минпечати проводит полноценную экспертизу тех публикаций, которые становятся поводами для предупреждений.

В начале марта, завершая свой официальный комментарий относительно интервью с лидерами чеченских боевиков, транслировавшегося на территорию России американской радиостанцией “Свобода”, Михаил Сеславинский “от себя” добавил, что, во-первых, он не возражает против “разговоров с террористами на отвлеченные темы, например, о любимых породах собак или о детских годах, запрет касается лишь пропаганды и изложения ими своих взглядов на события в Чечне” и, во-вторых, что если бы гипотетическая российская радиостанция, вещающая на территории Америки, осмелилась бы сделать что-либо подобное, “российские журналисты имели бы максимум 24 часа, чтобы быть высланными из страны. И в этом смысле Россия сегодня является гораздо более свободной страной в своем отношении к СМИ, чем, скажем, США”.

Институт проблем информационного права обратился с просьбой прокомментировать это заявление российского чиновника к одному из известных специалистов в области права средств массовой информации США, профессору Нью-йоркской школы права им. Кардозо Монро Прайсу. Профессор Прайс несколько удивился подобной оценке степени свободы СМИ в Соединенных Штатах и отметил, что “интервью с террористами неоднократно появлялись во многих американских средствах массовой информации, в том числе с такими отъявленными, как, например, пресловутый Усама Бен-Ладен или Тимоти Маквей, который организовал взрыв в торговом центре Оклахома-сити, унесший 168 жизней. Наказания за подобные интервью не понесла ни одна из газет или телекомпаний. Надежной правовой защитой для них послужила, как это ни банально, Первая поправка к Конституции Соединенных Штатов. Причем она не позволяла привлечь СМИ или журналиста к ответственности не только за “разговоры о любимых породах собак или о детских годах”, которые, кстати, являются заурядным явлением, но и на случаи, когда высказывания террористов были по своей сути экстремистскими и могли быть расценены как “пропаганда” или “оправдание” терроризма. Поэтому я не могу согласиться с тем, что степень свободы российских СМИ в этом вопросе максимальна”,– заключил профессор Прайс.

В то же время в Великобритании, где проблема терроризма чрезвычайно остра, правительство все же пошло на определенные ограничения прав прессы с целью воспрепятствовать распространению взглядов северо-ирландских террористов и их сторонников, как на канале Би-би-си, так и в эфире частных телерадиокомпаний. Для предотвращения этого вещатели должны предпринимать определенные меры, которые описаны в Памятной записке, несколько лет назад изданной министерством внутренних дел Великобритании. Этот документ запрещает прямое выражение поддержки ряду военизированных и политизированных организаций, включая ИРА, ИНЛА, Шинн Фейн. Любой, кто представляет данные организации, не может выступать в передачах в этом качестве, даже если в передаче речь не идет о насилии. Можно показать как они выступают, но то, что они говорят, должно пересказываться закадровым голосом репортера или ведущего, либо приводиться в титрах. Везде, где это возможно, вещатели должны избегать терминологии, с помощью которой террористические группы пытаются придать себе законный статус: “казнить”, “военно-полевой суд” и т.п.